Бремя нашей доброты - Ион Друцэ

Хотя, по правде, Мирча первым вспомнил их родословную. Улыбнулся, высоко подняв правую руку, и крикнул издали:

— Привет румынским войскам!

Человек в желтом кителе румынского офицера ожил, сделал несколько шагов им навстречу, преодолев свою неподвижность, и в его походке, его осанке начал угадываться Ника, чутурский парень, сын Умного, острослов и балагур на всю деревню. На полдороге он нерешительно остановился, шутливо как-то поднес два пальца к козырьку: что же, если ему тут суждено представить целую армию, отчего же! Привет! Ему очень хотелось идти дальше, идти к ним, но у него не хватало сил, не хватало духа, и тогда он обратился к другу, с которым солдаты прошли всю войну, — он закурил. И как только струйка дыма закружилась над фуражкой, он размашисто, уверенно пошел дальше.

Нуца обомлела. Вот, подумала она, наконец свершилось. Начинается. Быстро оглянулась, раздумывая, что бы такое предпринять, посмотрела на мужа, чтобы выяснить, какой будет дан приказ, но Мирча стоял боком к ней и, ссутулившись — там, наверху, видать, дуло, — прикуривал. Ему тоже чего-то недоставало, и он занимал у старого фронтового друга. Нуцу сначала бросило в жар, потом залихорадило. Она с детства боялась мужских драк — это в ней осталось на всю жизнь, — и она машинально, незаметно для самой себя, отошла, спряталась за телегой. А телега была старая, груженная только наполовину, спрятаться там было немыслимо. Ее тряс озноб, и она села на мягкие, едва теплившиеся комочки земли. Плечи опустились, голова сникла, в глазах стояли слезы — господи, как жестока была к ней судьба! Сразу, с пятнадцати лет, занесло ее меж этими двумя пожарами, и до сих пор она там. Ее без конца обжигало то с одной, то с другой стороны, она задыхалась, а спасения не было. Она выбрала одного из них, сказала: вот он, мой суженый, и я ему принадлежу, буду век ему верна, но тут же началась война, и ее выбора как бы и вовсе не было, потому что оба они уехали — и тот, которого она еще не успела забыть, и тот, к которому она еще не привязалась по-настоящему. И они ей снились вперемежку — то один, то другой, и ждала она почему-то обоих, обоим желала вернуться с войны, и когда молилась об одном, почему-то тут же возникал и образ другого.

Служили они в разных армиях, и по-разному складывались их судьбы. Мирча за всю войну ни разу не был в Чутуре, от него годами не было писем, а Ника часто приезжал в короткие отпуска. Письма от него приходили чуть ли не каждый день, в деревне было полно его фотографий. В каждый приезд он казался ей разным: поначалу ходил героем, у него была медаль за взятие Одессы, второй раз он приехал хромым, после госпиталя, но тоже в хорошем настроении. Третий раз он и не хромал, но и медали у него на груди почему-то не было. Приближался фронт, его армия отступала. В последний раз, когда он уезжал из Чутуры, какая-то старушка, их соседка, хорошо к ним относившаяся, вдруг заголосила, что, дескать, уж вряд ли увидит его. Если не убьют, причитала она, то они уедут в Румынию, а это почти одно и то же. Ника успокоил ее, сказал, что, как бы там ни было, еще раз он наверняка покажется в Чутуре. В то время, когда они прощались, случайно шла по улице Нуца, и, как ей показалось, эти слова относились не столько к старушке, сколько к ней.

И она начала бояться его возвращения. Прошел фронт, но в степи покоя не было, и, как только разнеслись по деревне слухи, что в лесах засели какие-то банды, она уже не знала покоя. Она догадывалась, что Ника там, в лесах. Ей казалось по ночам, что она слышит его свист, слышит его походку. Она боялась, что ночью постучится, боялась, что у нее не хватит сил не откликнуться и не открыть. Она просыпалась при каждом шорохе, а тот гектар, что под лесом, она и вовсе забросила. Пошел Онаке уже поздней весной, когда никто не пахал, и вспахал его, и посеял он подсолнух в мае, когда время сева миновало. Они и не особенно пололи тот подсолнух, а он все-таки рос. И срезать она ходила всего один раз, лишь бы не говорили потом, что это не ее подсолнух. И как раз в тот день, когда она вся тряслась от страха, вернулся Мирча и все как-то отлегло от сердца. Но подсолнух свой она по-прежнему боялась вывозить, а вот отговорить мужа не сумела. С тяжелыми предчувствиями залезала она на телегу, когда отправлялись сюда, и вот оно наконец свершилось.

— Что, Мирча, хорош подсолнух?

Он спросил спокойным, миролюбивым, несколько скучным голосом, точно они много часов подряд перебирали все мировые вопросы, а теперь вот смеха ради перешли и на подсолнух. Спросил издали, на ходу, и голос его как-то дрогнул. Мирче понравилось, как он просто заговорил. И то, что голос дрогнул, ему тоже понравилось. Он не чувствовал себя спесивым победителем — наоборот, в нем начал просыпаться тот сельский паренек, который когда-то тайно завидовал и подражал этому красавцу в форме офицера.

— Подсолнух-то хорош, но дождей, что ли, было мало — семян много, а ядра в них негусто.

Нагнувшись, Ника с ходу поднял подсолнечную шляпку, выбил на ладонь зернышки, стал щелкать ими. К постепенно лицо светлело, и просыпался в нем крестьянин, дождавшийся наконец той осени.

— Ничего, у других я видел подсолнух и похуже. Думаешь погрузить все разом?

— Хорошо бы, да Нуца вряд ли сможет закинуть мне сюда последние снопы.

— Давай помогу.

— Неудобно как-то… Чтобы офицер помогал сержанту.

— А я форму сниму. Чтобы устав не нарушать.

И быстро — разговоры разговорами, а дело делом — он подошел к меже, снял китель, фуражку, какую-то тяжесть, завернутую в платок — видимо, револьвер, — и сложил все это на бугорке, с тем чтобы, если отойдут далеко с работой, видно было издали, где оставил свои вещи.

— Люблю грузить телеги высоко, до самого неба!

— И когда опрокидываешься вместе с ними, тоже любишь?

— Этого не скажу. Но люблю смотреть, как другие опрокидываются.

— То-то ты выскочил из лесу. Чтобы посмеяться.

— А что же! Иначе околеем от скуки.

Он, видимо, долгие дни проводил молча, ему ужас как хотелось выговориться. Но, с другой стороны, его и работа манила, и, чтобы не увлечь себя разговорами, он подошел к самой большой куче подсолнуха, переступил через нее одной ногой, точно собирался оседлать тот сноп. Некоторое время прикидывал, как бы получше ухватить его. И вздохнул светло, глубоко, всей грудью. Он искал выход там, в лесу, он искал правду, искал смысл, а оказалось все просто. Нужно было грузить подсолнух. Сегодня это было самой полной правдой. К тому же ему с детства нравилась шершавость подсолнечника, нравились жареные семечки и вкусный запах маслобоек.

— Ну что, грузим?

— Давай.

Они были по существу крестьянами, служившими в двух разных армиях. Мужицкая сила, разбуженная в трудном единоборстве с землей, дремала в них все годы, пока шла война. Хватка и сноровка хлебороба, все тайны вспашки, сева, жатвы — все это хоть и блуждало по дорогам войны, но непосредственного участия в битвах не принимало. Все это ныло в ожидании возвращения, и вот эта встреча с землей наконец состоялась, и то, что в годы войны безмолвствовало, вдруг засверкало красотой своей великой неповторимости.

Было тихо, необыкновенно тихо было вокруг. Нуца сидела на меже, бесцельно глядя куда-то в поле, слушала мягкий перезвон сбруи, потрескивание подсолнечников да шумное дыхание двух работающих в полную силу мужчин. Она хоть и боялась их драк, но завидовала мужчинам, завидовала их силе, ловкости и часами не уставала следить, как они трудятся. В войну она очень стосковалась по этой крепкой молодой силе, но теперь вот война окончилась, а она сидит на меже, глядит куда-то в поле. Ей ужас до чего хотелось повернуть голову и смотреть, смотреть во все глаза, как они грузят подсолнух, но повернуть голову она боялась. Она боялась, что ей снова понравится красавец с крупными вишневыми губами, из-за которого столько в жизни пришлось пережить, а этого нельзя было допустить, потому что ей, натуре бесхитростной, если что понравится, не удастся этого скрыть, хоть убей.

Она сидела на меже и думала, что теперь было бы хорошо, если бы кто их околдовал и стали бы они все трое каменными: она — сидя на меже, Мирча стоя высоко на телеге, Ника — с поднятым над головой подсолнухом. И чтобы простояли они так много сотен лет, а когда все в мире будет наконец устроено, чтобы их снова расколдовали, и они догрузили бы тогда подсолнух и вернулись бы все трое в деревню.

— Да ты что, Нуца, совсем оглохла?!

Она вздрогнула и символически, как это делают крестьянки с перепугу, плюнула себе за пазуху и подумала — вот она, развязка, наступает! Мирча уже который раз кричал ей с телеги, а у нее не было сил, чтобы встать, не было голоса, чтобы откликнуться. И Мирча, подумав, не стал дожидаться, пока она придет в себя.

— Слушай, Нуца! Ты, кажется, взяла там в кошелке что-то съестное?

Она кивнула.

— Ну так давай сходи к роднику, принеси свежей воды, найди хорошее местечко, приготовь, чтобы мы перекусили, видишь, как измотались… Думали, сущий пустяк, а оказалось, много.