2010 A.D. Роман-газета - Илья Стогов

Читать тоже надоело. Я убрал путеводитель обратно в рюкзак. То, что там было написано, совсем не напоминало ту Эфиопию, в которой я был каких-то четыре месяца тому назад. Реальную Эфиопию населяли вечно пьяные мужчины и женщины, готовые прямо на улице за просто так отдаться любому белому туристу. Ни до православия, ни до социализма там давно уже никому нет дела. Это была неплохая страна. Просто ее жителям было абсолютно наплевать на все на свете. Им хотелось простых радостей. Чего-нибудь вроде выпить и посидеть перед теликом. Больше ничего.

Я спустился обратно на первый этаж, вышел на улицу и выкурил сигарету. Не знаю почему, но я здорово нервничал. Чувство было такое, будто я приеду домой и сразу же произойдет что-то хорошее. Так ждешь Нового года: знаешь, что ничего особенного не случится, и все равно не можешь сидеть спокойно.

Может быть, это я просто соскучился по жене? Мне не хотелось об этом думать, да только в голову все равно лезли мысли, что, когда приеду, наверное, сразу полезу в ванную… просто чтобы принять душ… и может быть, жена на минутку заглянет ко мне… спросит, не нужно ли принести чистое белье?.. или полотенце?.. сзади на шее у нее белые завитки волос… я отлично их помнил… трогательные белые завитки… а еще лучше я помнил их запах.

Волосы моей жены пахли горько.

5

В большом зале Таврического дворца она положила руку мне на плечо, первой заговорила со мной, и я растерялся. Она спросила: «Вы помните меня?», а я вместо того, чтобы ответить, стал думать, почему же она обратилась ко мне на вы. Ведь мы знаем друг друга с самого детства. И когда-то целовались на скрипучем диване у одноклассника. Почему на вы?

Она смотрела мне в лицо. Я чувствовал, что пауза затягивается, но не мог сообразить, что в таких случаях говорят, начал паниковать и сказал в результате совсем не то, что хотел. Пробубнил, что типа да-да. Припоминаю, когда-то виделись. Я был совсем не готов к этой встрече. Ответ был самым глупым из всех возможных. Хотя предыдущие несколько лет не проходило и дня, чтобы я о ней не думал.

Мы о чем-то заговорили. Юля смеялась. От смущения я сразу выпил еще сколько-то бюрократического алкоголя, и он оказался крепче, чем я думал. Так что подробности вечера я помню далеко не все. Это расстраивает меня. Мне хотелось бы помнить каждую секунду, перебирать их, как драгоценности, а я не могу и жалею об этом.

Из Таврического дворца мы ушли почти сразу, и дальше я помню танцы в полуподвальном клубе. Скорее всего именно там первый раз за вечер я потянулся ее поцеловать, но подробности утонули в водке, которую мы оба пили в кафе, рядом с клубом, чтобы не платить втридорога внутри. Я обеими ладонями прикасался к ее телу, а она опять смеялась, и хотя мы все еще были на вы, однако всего через несколько часов свет осеннего фонаря падал из окна на ее голый живот, а я лежал рядом, тоже голый, и не мог поверить, что все это происходит, а потом протянул руку к бутылкам, стоящим возле кровати, и чуть не свалился на пол, а она опять громко смеялась.

Кожей я прижимался к ее коже. Она без конца курила. Наверное, тоже нервничала. Мы были вместе всего несколько часов, но разговаривали почему-то о свадьбе. О том, что поженимся прямо в ближайшее время. Идея не казалась странной ни ей, ни мне. Принципиальная договоренность была достигнута, и теперь мы обсуждали детали. Я зажмуривался и не мог поверить, что снова чувствую запах ее волос, который до этого многие годы подряд разве что снился мне в эротических снах.

Шепотом я говорил ей:

– Я ведь одна сплошная проблема. И жизнь у вас будет нелегкой.

Она затягивалась сигаретой, и огонек освещал ее красивое лицо:

– Я знаю.

За пару лет перед этим я почти умирал. Зачем жить дальше – было совсем непонятно, и каждый день я думал только о смерти. На какой-то Новый год все за столом вдруг стали говорить: давайте вспомним уходящий год! Давайте вспомним, каким он был! И я по-честному попытался вспомнить вместе со всеми, но не смог. Потому что жизнь моя состояла из ничего. Если бы тогда мне сказали, что все только начинается, я бы не поверил. А оказалось, что так и есть: все действительно только начиналось.

Решение оказалось не простым, а очень простым. На пафосной вечеринке в Таврическом дворце я встретил одноклассницу Юлю. В тот же вечер мы решили пожениться, и дальше я был совсем-совсем счастлив.

– Я ведь сложный. Очень.

– Зато мы будем вместе.

– Я никогда не буду ни богатым, ни знаменитым.

– Ха! Конечно, не будете!

– Иногда нам будет нечего есть.

– Меня не очень это пугает.

– У меня никогда не будет ничего из того, чем принято хвастаться.

Она наклонилась к самому моему лицу и тихонечко сказала:

– Зато мне всегда будет с тобой интересно.

В комнате негромко играло радио. И я все ждал, что сейчас… вот сейчас в нем заиграет песня про осень в парке и капюшон. А она все не играла. Я был здорово пьян, а Юля лежала рядом. Вечер начинался как обычно, а закончился так, что лучше не придумаешь, и единственное, чего не хватало, – это чтобы певец Владимир Кузьмин все-таки спел эту свою песню.

Какое-то время я думал о том, когда же он все-таки ее споет, а потом спросил:

– Ты не шутишь? Всерьез выйдешь за меня?

Она ответила совершенно серьезно:

– Выйду. И даже рожу тебе детей.

Помолчала и добавила:

– Всегда хотела только этого.

6

Она оказалась права: наша дальнейшая жизнь оказалась ох какой интересной. Денег никогда не было, но мы из-за этого совсем не расстраивались. Даже через семь лет после свадьбы не реже чем семь раз в неделю мы занимались любовью, а если мне случалось надолго уезжать из дому, то потом я каждый раз старался все наверстать. По ночам я старался придвинуться к ней поближе, лицом зарыться в ее светлые волосы. Почувствовать их запах. Пока я мог вот так вот лежать, весь остальной мир совсем меня не волновал.

Прошлой весной я уехал в Йоханнесбург и там решил срезать угол, свернуть с большой авеню и пройти к отелю напрямик. Делать этого не стоило. Белых в тех краях не любят. В общем, в аэропорт меня доставили на «скорой», а девятичасовой перелет домой дался ох как нелегко. В приемном покое врач сказал, что чертовы свазилендские гопники раскололи мне лицевой свод черепа и полностью зрение в правом глазу скорее всего уже не восстановится, а кроме того, у меня, возможно, повреждены внутренние органы, так что он настаивает на полностью постельном режиме и, даже чтобы встать в туалет, я должен буду каждый раз в письменном виде спрашивать у него разрешения. Я кивал, и даже от этого движения внутри все дико болело, но в ту же ночь я свинтил из больницы, а когда вернулся под утро, то потом весь день подносил ладони к лицу и ощущал ее запах. Он чувствовался еще долго. Я вдыхал его и засыпал с улыбкой.

В больницу она присылала мне смешные эсэмэски. А когда меня выписали, я вернулся в ЮАР и написал все, о чем собирался. Уезжая, я каждый раз просил свою жену Юлю оставлять мне газеты с самыми интересными новостями. В русской прессе редко попадаются действительно интересные новости, но она как-то справлялась. Когда я приезжал, на подоконнике были каждый раз стопочками сложены газеты. Отоспавшись и отмывшись от африканской пыли, потом я подолгу сидел на нашей кухне. Пил кофе и читал, что случилось в стране, пока меня не было.

Газеты трубили об опасностях или, наоборот, звали не поддаваться панике. Они пытались призывать к чему-то, чего я не до конца понимал, а на соседних страницах опровергали сами себя и звали уже в противоположную сторону. Каждый раз кончалось тем, что, смяв их все в один огромный ком, я выкидывал газеты в мусоропровод. Для меня в газетах не было ничего полезного. Они верили, что если сделать то-то и то-то, то ситуация в стране изменится к лучшему. А я не верил. Этой ситуации тысяча лет, она не изменится никогда. Власть в моей стране и дальше станет вести себя дерзко и заносчиво, а население будет стонать от этого и жаловаться, но в глубине души каждый будет считать, что иного все равно не дано. Телевизор и дальше будет врать, и люди, конечно же, знают об этом, но так и не смогут заставить себя выключить его.

Двадцать лет назад моя предыдущая родина, издав предсмертный хрип, умерла. На ее месте возникла еще одна, поновее. Новая родина играла по старым правилам и к собственным детям, как обычно, была безжалостнее, чем к иностранным врагам, но, несмотря на это, дети ее любили. Именно на этой родине теперь мне предстояло жить. Изменить ее я не смогу. Ни ее, ни мир – ничего, кроме себя самого. Но и это, в общем, немало. Прожить биографию так, как хочется тебе самому… ну, или хотя бы попробовать прожить ее так… Думаю, это максимум, на что можно рассчитывать. И меня этот максимум вполне устраивает.

За окном наконец показался вокзал. Поезд подъехал к платформе и остановился. Проводник дождался, пока состав остановится полностью, шагнул на перрон и тряпочкой протер поручни. В его фуражку бились мелкие капли. Я вышел из вагона и поправил на плече лямку рюкзака. Достал из кармана сигареты и закурил.