Антиквар - Александр Бушков

— Лимонной кислоты пол-ложечки, красного перчику, — подумав, сказал Смолин. — В левом шкафчике.

— Ага, я помню…

Учтём, подумал Смолин, касательно кандидата наук — учтём, только реквизит следует продумать получше…

С Глыбой он прожил в одном бараке все четыре года второго срока — и присмотреться к нему успел. Старой закалки был уркаган, первый срок и впрямь схлопотавший ещё при Сталине, карманник божьей милостью, если только уместно такое определение. Не зря ему ещё в первые хрущёвские годы дали кличку Ван Клиберн, в честь гремевшего тогда по всему свету пианиста. Вот только впоследствии пианист подзабылся, и, соответственно, новые поколения блатарей, отроду о нём не слыхавшие, кличку с бегом лет переиначили, сначала Ван Клиберн стал попросту Клибой, а там как-то незаметно и Глыбой… А лет пять назад с былым виртуозом стряслась нешуточная беда: повздорил во время очередной отсидки с какими-то сопляками-беспредельщиками, старых традиций не признававшими, и как-то так вышло, что в мастерской ему на руки грянулась железная заготовка в добрых полтора пудика. Только три пальца на левой руке остались в целости и сохранности, а остальные, хоть и избежавшие ампутации, срослись так, что работать ими было отныне невозможно. Тут и пошла у Глыбы чёрная полоса, а три месяца назад Смолин с ним столкнулся на вокзале (всех денег и документов только ксивка про освобождение) и после недолгого колебания пустил к себе жить — не самым скверным на земле человечком был бывший щипач, право слово…

— Слышь, Червонец… Ты там поглядывай, — тихо и серьёзно сказал старый уркаган. — У меня глаз намётанный, я ж не пальцем делан… Пасут, похоже, нашу хатку. Оч-чень похоже…

— А точнее? — насторожился Смолин.

— Вчера весь вечер у колонки торчал белый такой «жигулёк». Аккурат так, чтобы те два облома могли стричь косяка за нашей хатой. Я по двору крутился, из окошечек выглядывал со всеми предосторожностями, и скажу тебе точно: ни к кому из соседей они не приезжали, так и торчали там весь вечер, с понтом природой любовались… Ну вот, а сегодня, где-то к обеду, там торчал другой «жигулёк», тёмный, весь из себя в тонировке, на том же месте, и опять к соседям никто не заходил, по улице не шлялся… Ты меня слушай, я их, козлов, давно научился печёнкой чувствовать, что твой локатор…

— Мало что может быть… — сказал Смолин. — Может, и в нашем райском уголке дурью приторговывать начали с колёс?

— Что ж к ним за всё время ни один организм не подошёл? Я ж знаю, как нелегалкой торгуют. Ничего похожего. Опера это, Червонец, и приклеились они к нашей хате. За мной в этот раз всё чисто, так что ты поглядывай…

— Номера не запомнил?

— А смысл? У опера этих номеров полный багажник…

— Учту, — сказал Смолин, подхватил миску и поднялся.

Шагая к вольеру, он думал: всем хорош Глыба, и полагаться на него можно в серьёзных делах без опаски… вот только в силу специфической биографии и специфического же жизненного опыта навсегда застрял в ранешнем времени. Для него понятие «слежка» неразрывно связано с понятием «опера» — и никак иначе. Меж тем (если допустить, что за домом и впрямь кто-то следит) одними органами список подозреваемых не исчерпывается. Органы как раз — зло привычное, не особенно и опасное, а вот сторонние… Может, и ерунда, конечно, но следует проверить…

Он отпер дверцу, и Катька вымахнула из вольера, радостно скуля, чуть с ног не сшибла от избытка чувств. Хорошо ещё, узрев миску, пулей влетела назад. Закрыв её там, Смолин, посмотрев на часы, вышел на улицу и вперевалочку, ничуть не торопясь, направился в сторону церкви.

Головы он, разумеется, не поворачивал — но краем глаза засёк бежевую «шестёрку», стоявшую у колонки именно в том месте, которое описывал Глыба. Стёкла опущены до половины, внутри, совершенно не глядя в сторону Смолина, развалились двое парнишечек, вроде бы самого обычного облика. Из машины негромко доносился какой-то очередной гнусавый шансон.

Что-то тут и в самом деле не так, подумал Смолин, безмятежно шествуя вдоль разнокалиберных заборов. Неправильная какая-то машинка… Ладно, номер запомнил, попытаемся что-нибудь сделать…

Завидев неспешно ехавшее навстречу такси, серую «короллу» с жёлтым гребешком, он на всякий случай приостановился. Машина остановилась, не доехав до него полметра, щёлкнула дверца, и оттуда…

И оттуда появилось, пожалуй что, видение. Натуральнейшее видение из бесшабашной Смолинской юности, когда он бегал на танцы и на фехтование, ждал призыва и будущее, слава богу, оставалось совершенно туманным…

Красотка Маргарита, с распущенными по плечам роскошными волосами, была в белой короткой юбке и сиреневой блузке навыпуск, вроде бы ничего особенного — вот только этот немудрёный наряд как две капли воды соответствовал той моде, что стояла на дворе во времена смолинского восемнадцатилетия. Перед ним оказалась столь натуральная девочка из прошлого, что у Смолина даже подходящих слов не нашлось для описания эмоций. На миг показалось даже, что он спит.

Всё это никак не могло оказаться случайностью — нынешние моды, конечно, подчас почти повторяют фасоны тридцати–сорокалетней давности, но именно что почти. Перед ним же было не «нечто похожее», а классический летний наряд года этак семьдесят первого.

Не бывает таких случайностей. Смолин, по какому-то неисповедимому наитию, мгновенно вспомнил события трёхлетней давности — когда он долго и безуспешно торговал у вредного старикашки один прелюбопытнейший раритет. Никак не желал старикан «торговать памятью», понимаете ли, дело казалось уже профуканным, но тут Смолин, сведя воедино кое-какие наблюдения за подопечным, применил финт не вполне стандартный: в очередной раз потратив полчаса на бесполезные уговоры, как бы совершенно случайно засветил у себя в сумке сущую пустяковину — полушерстяные галифе с гимнастёркою. Старику, оказалось, именно этого и не хватало для полного счастья, чтобы ходить на собрания ветеранов — старые вещички пришли в полную негодность, а других он и не представлял, где достать. Слово за слово, разговор переходит в другую тональность и на другие темы — и вот уже Смолин в глазах старикана предстал совершенно иным человеком. Коему, собственно, и не грех продать помянутый раритет, тем более что форму Смолин деду подарил тут же…

Не позволительно ли будет заподозрить, что и сейчас мы столкнулись с чем-то схожим? Только на сей раз сами стали объектом? Прилив ностальгии по безмятежной юности, когда именно таким мы с трепетом назначали свидания — и хитренькая гостья прикупает себе козырей… Она ведь умная, сразу было видно…

— Здравствуйте. Хорошо устроились — такая красота вокруг…

— Захолустье… — сказал Смолин небрежно.

Теперь, когда они стояли лицом к лицу, лишний раз убедился, что не ошибся: её наряд и в самом деле точная копия фасонов начала семидесятых. Причём вовсе не выглядит старым, извлечённым из маминого чемодана. Может, она тоже имеет отношение к театру, как и придурковатый супруг? У них, в «оперетке», отличная костюмерная, кто-то из знакомых к прошлому Новому году жене заказывал бальное платье, точную копию нарядов пушкинских времён — и говорил, что отлично сработали…

— Пойдёмте? — предложил он. — Уже поздновато, времени у вас, должно быть, в обрез?

— Времени у меня столько, что и девать его некуда, — ответила Рита, одарив его не вполне понятным взглядом. — Супруг как раз отбыл в Томск на фестиваль, и я ближайшие три дня — вольная казачка…

Показалось ему, или он этот взгляд расшифровал полностью? Ну, посмотрим…

— Заранее прошу прощения за дурацкий и нелепый вопрос, — сказал Смолин. — Сдаётся мне, что вы тоже имеете отношение к театру…

— Можно и так сказать, — улыбчиво протянула Рита. — А вы, должно быть, не театрал?

— Вот именно, — сказал Смолин. — В театры не хожу, в кино последний раз был… да нет, и не припомню, прикидываю только, что это явно имело место ещё при Брежневе… Да и телевизор не смотрю. Совершеннейший дикарь-трудоголик. Судя по вашей загадочной улыбке… Бог ты мой! Неужели вы — актриса?

— Ну да.

— Там же, в оперетте?

— Угадали.

— Ох, простите… — сказал Смолин с видом величайшей сокрушённости. — Я, в самом деле, в культурной жизни нашего славного города не силён…

— Это при вашем-то роде занятий?

— Да, так вот оно и получается… Простите великодушно…

— Ничего, я, в отличие от некоторых, «святому искусству» не поклоняюсь, как дикарь — тотему. Я, Василий Яковлевич, не звезда и не жрица Мельпомены, выше головы прыгнуть не стремлюсь, работаю, лямку тяну…

Голос у неё был чуточку грустный — но, когда имеешь дело с профессиональной актрисой, принимать такие вещи за чистую монету не стоит. Она может просто-напросто добросовестно разыгрывать очередной образ…

— И всё же я не верю, что вы там, в оперетте — пятая слева припевочка в шестом ряду…

— И правильно. Я и Сильва, я и невеста Фигаро… если вы только знаете, кто это такие.