Дорога в никуда. Книга первая - Виктор Дьяков

Ну, и главное, ровно как в военном строю стоят четверти с особым местным самогоном, бутылки с водкой, бутылки с вином и кувшины с настойками, охлаждёнными в погребах. Тут же жбаны с пивом домашнего приготовления. Между самыми уважаемыми гостями за главным столом в гостиной ходит сама хозяйка неспешной царственной павой, покачивая бёдрами и грудью, распространяя запах терпких духов. Захмелевшие гости, не обращая внимания на рядом сидящих жён, отвлекаются на этот запах, шуршание муслина, включая и пожилых далеко за пятьдесят отца благочинного и заведующего станичным училищем, и некоторых таковых же поселковых атаманов и членов станичного Сбора. Они, уже не владея собой, не могут не задерживать взгляд на облитых зеленью платья, ласкающих глаз пышных, колышущихся формах проходящей рядом матери невесты. Домна Терентьевна, как и положена хозяйке, абсолютно трезва, видит, чувствует мужские взгляды, но не подаёт вида – кокетство казачек, врождённое чувство достоинства, с которым они реагируют на такое вот невольное мужское внимание. Вот и сейчас атаманша величавым движением направляет прислугу и добровольных помощниц, чтобы вовремя подходили, меняли блюда, тарелки, подавали, подливали, иногда негромко с ласковой улыбкой уговаривает то одного, то другого гостя, или гостью попробовать того, или другого. С гостями попроще, там во дворе, «волынились» Ермил и Марфа, под командой которых тоже девушки из добровольных помощниц. Это были, как правило, сироты, чьи отцы не вернулись с войны, или умерли от ран. За обслуживание гостей меж ними обещали разделить оставшееся угощение.

Лукерья Никифоровна несколько раз порывалась включиться в обслуживание гостей, помочь сватье:

– Домнушка… Домна Терентьевна, дозволь я, посиди отдохни, а то всё на ногах, да на ногах, утомилась поди.

– Сиди, сиди сватьюшка! Кушай, за меня не бойся, для меня эти хлопоты в радость… Прокофий Савельич, пирога-то, пирога отведайте!.. Ваше степенство, отец Василий, вы что-то совсем не кушаете, вот холодчика извольте закусить, самолично готовила…

Молодые, как и положено в центре стола, водку, настоенную на вишне, выпили по первой и всё, потом только чокались с гостями, пригубляли и отставляли. Сидели, потупив взоры и строго молчали, будто не слышали гомона, стоявшего в доме и вокруг. Тем не менее, они всё слышали и на призывы «Горько» бодро вставали и целовались. Полина, с подведёнными бровями с чуть припудренным лицом, уже без фаты в своём роскошном платье смотрелась так… Во всяком случае многие казачки меж собой говорили, что куда краше тех царевен, то есть великих княжон, чьими фотографиями были обклеены с изнанки крышки сундуков с приданным едва ли не всех усть-бухтарминских девушек на выданье. Но слышались и не лестные отзывы:

– Ишь, Полька-то не больно весёлая сидит. Вчера как из церкви шла чуть не летела, а опосля ночи… Что-то ей видать жених не больно по нраву пришёлся… ха-ха, хо-хо…

А Полина… она просто устала. Она привыкла спать дома вволю, а тут полночи не спала и встала рано. Потом… для нее брачная ночь, как и для любой девушки-девственницы явила много того, о чём она догадывалась, но и не только. Она не ожидала, что от «этого» можно устать. Она ждала наслаждения, и она его испытала, это высшее блаженство, посланное свыше, но это случилось впервые, а с непривычки всегда устают. После «этого» надо было хорошо выспаться, но их подняли рано. Тут и рубашка с простынёй. Даже если на них не оказывалось крови, то обычно эту кровь срочно «делали», втихаря зарубив молоденького петушка. У Полины с рубашкой и простыней все обошлось без лишней нервотрепки, но зато потом она с трудом сдерживалась, чтобы не зевнуть, или даже задремать, потому и выглядела несколько измученной. Ивану это безмолвное сидение давалось легче, за свою кадетско-юнкерскую и офицерскую жизнь он привык, и к ночным дежурствам, и долгим конным переходам, когда приходилось не спать по нескольку суток.

Выпили, закусили, покричали «Горько», попроизносили различные тосты… Кое кто, что послабей, свалились под стол, или головой в тарелку. Кого-то увели жёны, кого-то Танабай с Ермилом отволокли в сарай на сеновал, проспаться. Во второй половине дня во дворе все столы и лавки сдвинули в сторону, гармонисты растянули меха, и всё смешалось в бешеном ритме пляски: кашемировые юбки, кружевные кофточки, ситец, бисер, чесуча, платки, шаровары с лампасами, фуражки, туфли, сапоги…

Ух ты хмелюшка хмелекЧто не развевался?Где казак ночевал?Что, не раздевался?Где варнак пировал?У какой сударки?

………………….

Теперь уже и именитые гости вышли из дома, и притопывая ногами подбадривали плясунов, некоторые из них уже на нетвёрдых ногах тоже пустились в пляс. Но даже не все из молодых оказались способны поддерживать бешеный ритм, задаваемый гармонистами. От обильного пития многие казаки уже основательно опьянели, а казачки от сытной еды впрок отяжелели. Воспользовавшись первой же возникшей заминкой, Домна Терентьевна распорядилась вынести граммофон. Она хотела направить празднество в, так сказать, более культурное русло, да заодно и вспомнить свою молодость, когда она вместе с мужем тогда еще подхорунжим «служила» сверхсрочную сначала в Зайсане, потом в Новониколаевске. Там их иногда приглашали на офицерские балы, и она хорошо помнила, как развлекаются и ведут себя на подобных мероприятиях «культурные господа». Там же она и выучилась танцевать вальс, на который ее потом часто приглашали тогдашние хорунжие и сотники, поклонники крупных женских форм, а вслед она слышала завистливо-злобный шёпот «офицерш»: «Мужичка, туда же вальсировать лезет, корова…». Офицером Тихон Никитич стал уже в преддверии японской войны, а потом сразу же вышел в отставку, так что Домне Терентьевне «офицершей» покрасоваться почти и не пришлось. Зато, став атаманшей, она уже являлась чем-то вроде знатока культурного проведения досуга в достаточно «приземлённом» станичном обществе и ощущала себя значительно выше прочих казачек не только по статусу, но и по воспитанию. А то как же, она ж не как другие, что всю жизнь в станице просидели, она в городах пожила, с благородными зналась.

Но пластинку с вальсом, как хотела хозяйка, сначала поставить не удалось. Кто-то из полупьяных поселковых атаманов вдруг стал требовать «Бурю», неофициальный гимн Сибирского казачьего войска. Пришлось поставить пластинку с «Бурей». И когда из граммофонной трубы послышалось:

Ревела буря, дождь шумел

Тут же казаки кто сидел повскакивали, и все нестройно, но громогласно подхватили:

Во мраке молнии блисталиИ беспрерывно гром гремелИ ветры в дебрях бушевали

………………………………

Наконец, вдоволь наоравшись «Бури», казаки несколько успокоились. Домна Терентьевна тут же самолично поставила пластинку «На сопках Манжурии». Танцевать вальс вышло не так уж много пар, чиновники из почтово-телеграфного отделения связи, конторы сберегательного банка, приказчики, заведовавшие купеческими складами на Гусиной пристани, и магазинами в станице. Все когда-то жившие в городах, учившиеся в реальных и коммерческих училищах, они, наконец, получили возможность выйти из тени разудалой казачьей стихии. Их партнёршами кроме жен, стали несколько девушек-казачек, учившихся в Усть-Каменогорском Мариинском училище, так называемой прогимназии, и первой в уезде, открывшейся в 1914 году в том же Усть-Каменогорске частной женской гимназии. Получили возможность показать своё умение и казаки-подростки, приехавшие на каникулы учащиеся средних учебных заведениях. В них во всех учили танцевать вальс. Впрочем, немало девушек, даже не учась в гимназии и «Мариинке», но которым приходилось видеть этот «благородный» танец где-нибудь, например, в том же усть-каменогорском «Народном доме», схватывали мелодию и движения по наитию и тоже готовы были танцевать. Так что вскоре стал ощущаться явный недобор кавалеров, а танцевать девушке с девушкой было не принято.

Полина словно сбросила свою полудрёму, едва услышала звуки вальса и потянула Ивана за собой в пока ещё не тесный круг танцевальных пар. И здесь сразу стало ясно, что танцевать вальс, как танцует его невеста, здесь не умеет никто. Иван в кадетах и юнкерах никогда не считался искусным танцором. И сейчас только отсутствие настоящих ценителей среди большинства зрителей позволили ему избежать неодобрительных отзывов, ибо уж очень он был неловок рядом с виртуозной и какой-то вдохновенной Полиной. Впрочем, один ценитель среди гостей всё же нашелся – Василий Арапов. Он в отличие от Ивана, танцор был искусный, лучший в их кадетском классе. Сейчас он стоял в стороне, с презрительной усмешкой смотрел на танцующих и с откровенной ненавистью на Ивана. Он бы сейчас всем здесь показал как надо «вести даму» в вальсе, тем более такую как невеста, он бы станцевал с нею…