Звезда заводской многотиражки 2 (СИ) - Фишер Саша

— С наступающим, Антонина Иосифовна, — первым выпалил я.

— И вас с наступающим, ребята! — она улыбнулась шире. — Ой, какая красота! Это кто такое чудо испек?

— А это дашина мама постаралась, — хвастливо, будто сам принимал в этом активное участие, сказал Семен. — Опять она нас балует!

— Замечательно! — редакторша положила букет на стол. — Эдик, а ты что опять такой хмурый? Кстати, где-то у нас была ваза? Может кто-нибудь наберет водички, а то хризантемы завянут...

В общем, начался обычный рабочий день в нашей редакции. Тридцать первое декабря тысяча девятьсот восьмидесятого года. Ох, надеюсь, что я не растворюсь в небытии под звон новогодних курантов. А то черт его знает, как работает вся эта метафизика, которая меня сюда забросила... Не хотелось бы уже. Прикипел, привык.

Единственное, что отличалось сейчас от обычных трудовых будней — это новогоднее убранство. Елки нам в редакцию не досталось, зато в изобилии были прочие декорации — густо наклеенные на окна снежинки из салфеток, свисающие с потолка нанизанные на нитку кусочки ваты, вперемешку с мерцающими нитками дождика, серебряные вьющиеся ленты серпантина и мишура, конечно же. Много-много мишуры на всем — от шторок и ламп дневного света на потолке, до шкафов, вешалки и монтажного стенда.

— О, Иван, чуть не забыл же! — Семен хлопнул себя по лбу, когда мы собрались идти на обед. — Настя же тебе записку передала!

— Настя? — я непонимающе захлопал глазами. — Какая еще Настя?

— Вот ты даешь, спасатель! — расхохотался он. — Ну Настя! Та, которую ты на лыжной базе выручил!

— Ах эта Настя! — с облегчением усмехнулся я. — Как у нее дела? Как нога?

— Нормально, на с больничного выходит второго января, — сказал Семен. — Мы просто соседи по лестничной клетке, поэтому и знаю. Вот, держи письмо от своей принцессы.

Семен протянул мне свернутый вчетверо листочек с «бахромой» от колечек пружинки. Никак не заклеенный и не запечатанный. Я развернул.

«Иван, мне ужасно стыдно, что я вот так сбежала и даже толком вас не поблагодарила. С ужасом думаю, что бы случилось, если бы вы случайно тоже не заблудились.

Будет очень смело с моей стороны пригласить вас на чай? В благодарность за свое спасение я обещаю испечь наш семейный домашний торт. Передайте через Семена ответ, я до второго на больничном».

— Ну вот что за несправедливость, а? — горестно вздохнул Семен. — Иван с дистанции сошел, получается, а главный приз выиграл!

— Семен, а ты знаешь, что зависть называется «болезнь желтых глаз»? — хохотнул я. — Смотри, много будешь об этом думать, попадешь в больничку с гепатитом!

— Тьфу на тебя, — отмахнулся Семен. — Гепатит — ужасная штука, у меня недавно им двоюродная сестра болела. Два месяца в инфекционке мурыжили!

— Передай Насте, что я с удовольствием принимаю и ее благодарность, и приглашение, — злорадно сказал я. — А тебе нужно поменьше совать нос в чужие письма!

— Так не заклеено же было, — хмыкнул Семен. — Значит не так уж и секретно!

— Да-да, секретики свои она только с Нонной обсуждает, — криво ухмыльнулся Эдик.

— С Нонной? — спросил я. — Это которая сваха заводская?

— Смотри-ка, запомнил, — Эдик поднялся из-за стола. — Ну что, товарищи журналисты, мы сегодня идем обедать или так и будем языками чесать на пороге?

В столовой было шумно, празднично и тоже все по-новогоднему украшено. От профкома повесили здоровенный стихотворный плакат, в котором слово «год» было зарифмовано со словом «придет», а слово «свершения» со словом «уважение». И это было бы даже неплохо, если бы ритм не прихрамывал. На все четыре ноги.

В дополнение к ароматам столовского соуса и тушеной капусты добавился запах мандаринов и что-то неуловимо-алкогольное. За самым дальним от раздачи столиком что-то очень отчетливо бумкнуло. А следом раздался сдавленный смех и шепот:

— Стаканы, стаканы давайте!

Мы встали в очередь и успели ухватить последние три подноса из стопки.

— Эх, могли бы сегодня в честь праздника что-нибудь эдакое приготовить! — мечтательно проговорил Семен, забирая с полки половину яйца, политую щедрой порцией майонеза. — Праздник же!

— А я вообще сегодня только салат буду, — сказал Эдик, но взял, почему-то ватрушку.

— Место в желудке освобождаешь? — с пониманием покивал Семен и потянулся к хлебнице за горбушкой.

— Мама продукты для стола полгода запасала, надо же теперь как-то это все сожрать! — усмехнулся Эдик.

А я старался пока не думать о том, как оно будет на празднике. Наверное, куча салатов, залитых майонезом, запеченая курица, а потом еще торт, для тех, кто выжил в неравной борьбе с оливье, селедкой под шубой и нарезкой из балыка и финского сервелата.

Вернулись с обеда мы веселые. В коридоре нас отловили парни из планового отдела, затащили в курилку и налили по паре глотков шампанского. Кажется, все сегодня считали своим долгом грохать бутылками в самых неподходящих местах. Пьяным от этого, к счастью, никто не стал, но жить стало веселее. Не от алкоголя, конечно. Просто от атмосферы.

А может зря сделали выходной в этот день?

Вроде всем отлично и без него...

Мы ввалились в редакцию, хохоча над какой-то шуткой.

— Иван... — задумчиво сказала Антонина Иосифовна с таким выражением, что мы сразу перестали смеяться. Улыбки на ее лице больше не было. Она была даже... бледноватой. Или испуганной. — Иван, нас с тобой вызывают в партком.

Глава девятнадцатая. Сказка о Тройке

Антонина Иосифовна шла по коридору как кукла. Обычно плавные и медленные ее движения стали вдруг дергаными и ломаными. Марионеточными такими. Похоже, она здорово нервничает... Но почему? Я быстро перебрал в голове события последних дней и мысленно же пошелестел страницами последнего номера. Вроде, ничего такого особенного не было. Новогодний выпуск. Сплошные поздравления с выполнением плана и торжественные обещания на год грядущий. В общем, «мы и в области балета впереди планеты всей». Что там могло вызвать неудовольствие верхушки нашего грозного партаппарата — ума не приложу...

— Анастасия Иосифовна, — тихо сказал я. — А что случилось?

— Просто потерпи минуту, — почти шепотом ответила она. — Нам сейчас все расскажут.

— А это точно должно быть что-то плохое? — я обогнал ее на шаг и заглянул ей в лицо. Черт, похоже, она напугана почти до панической атаки! Лицо белое, как потолок. Она в обычной жизни довольно бледненькая, но сейчас была похожа на призрака самой себя.

Мы спустились на второй этаж и свернули в то крыло административного корпуса, где сидели самые главные шишки нашего завода. Здесь даже коридор переставал иметь казенный вид — пол застилала красная дорожка, на стенах — стенды с фотографиями, историей завода, доски почета. В одной из ниш — бюст Ленина. «В засаде сидит», — подумал я. Он как раз был перед дверью кабинета, в который мы и направлялись.

И эта дверь открылась без скрипа. Ну да, я же сам видел несколько дней назад, как суровый дядька в костюме делал внушение Витьке Ковригину, черт его знает, кто он по должности, но исправность всяких там дверных петель, столов, стульев и шкафов — это его ответственность. Вот теперь дверь парткома и не скрипит.

Конечно же, первое, на что упал мой взгляд в кабинете, оказался огромный портрет Леонида Ильича. Суровый взгляд из-под знаменитых бровей как бы спрашивал меня: «А что я сделал для народа и партии в этом году?!» Из всей новогодней мишуры в кабинете была только крохотная елочка высотой с кошку на центральном столе.

Прямо под портретом Брежнева, на стуле с высокой спинкой восседал Вадим Сергеевич Криволапов, глыба и можно сказать, легенда нашего завода. Он был бессменным главой партячейки с самого основания, еще с шестидесятых, когда на пустырь левобережья Киневы приехал зилок с красно-белым транспаратном, и торжественно заложил в этом месте первый бетонный блок. Который впоследствии превратился в этот самый завод. На фотографии этого момента Вадим Сергеевич выглядел соколом, был строен аки тополь, в глазах — негасимое пламя строителя коммунизма, а в руке — лопата. Не знаю, зачем, но видимо фотографу показалось, что с пустыми руками коммунисту быть негоже, подходящего бревна на пустыре, заросшем бурьяном, не нашлось, а экспериментировать с бетонным блоком не стали, чтобы не подвергать драгоценную жизнь парторга ненужной опасности.