Андрей Боголюбский. Русь истекает кровью - Василий Седугин

И под утро, когда сон бывает особенно крепким и сладким, приснился ему берег реки, по которому они гуляли с Верхуславой. Будто видит он русалок на иве, прозрачных, бестелесных, с длинными волосами, а рядом с ними девочек-семилеток, круглолицых, краснощеких, кудрявых. Но только все они не голые, как он раньше представлял, а в белых сорочках без пояса. И не такие печальные, как рассказывала Верхуслава, а, наоборот, веселые и озорные, аукаются, перекликаются. Вот они слезли с ивы и давай водить хороводы и петь песни.

И вдруг одна из них увидела его, радостно распростерла руки и кинулась к нему. «Берегись, она соблазнит тебя и погубит! – шепчет ему какой-то загадочный голос. – Спасайся полынью, русалки боятся полыни!»

Он стал искать вокруг себя в траве полынь, но нигде не увидел. А русалка все ближе и ближе. У него сердце начинает трепетать от страха. Что делать, куда деваться? Он мечется, он хочет найти место, где можно спрятаться, но все бесполезно, русалка все ближе и ближе… И вдруг он видит, что это вовсе не русалка, а Верхуслава бежит к нему, а глаза ее влюбленно и преданно смотрят на него. У него начинает радостно биться сердце. «Верхуслава, – кричит он, – Верхуслава, скорее, скорее ко мне, я жду тебя!» Он подхватывает ее на лету, обнимает, целует, у него слезы навертываются на глазах от радости. «Верхуслава, Верхуслава, – шепчет он, – как я люблю тебя, Верхуслава!» – И просыпается.

Долго лежал неподвижно, пытаясь сообразить, во сне он видел или наяву, настолько все было ярко и живо. Наконец понял, что приснилось, и проговорил про себя: «Фу, привидится же такая глупость! И в мыслях не было о любви к Верхуславе. С чего пригрезилось?..» Но целый день ходил он со смущенным и сконфуженным видом, беспричинно улыбался и был рассеян и невнимателен, отвечая иногда невпопад.

На другой день засобирался домой. Бояре проводили его далеко за крепостные ворота. Долго еще звучали в ушах его их доброжелательные слова, сказанные во время пребывания в городе и на прощание: «Наш князь, до корней наш», «Никаких киевских престолов Андрею не нужно, хватает наших земель», «За такого князя мы в огонь и в воду!».

Это приятное чувство сопровождало его до самого Переяславля. Но тут стал мучить вопрос: заезжать или не заезжать к воеводе? Слов нет, хотелось ему еще раз увидеть Верхуславу. Только помнил, как прохладно они расстались, каким отчужденным голосом она проговорила: «Как тебе будет угодно, князь». Наскучил, надоел во время долгого пути, видно, стар стал, чтобы должным образом развлечь девушку, на кого теперь обижаться? Да и женат он, а она помолвлена, стоит ли лишний раз бередить сердце, оно и так ноет после видения про русалок…

Так, колеблясь и сомневаясь, приближался он к Переяславлю, потом решительно направился на объездную дорогу и уже далеко был от крепостных ворот, но неожиданно завернул коней и въехал в город, говоря про себя: «А, будь что будет!»

А вот и терем воеводы. Медленно слез он с возка, нерешительно потоптался возле коней, придумывая слова, какие скажет при встрече. И вдруг открылась дверь, и из нее выбежала Верхуслава. Андрей увидел, как растрепались ее волосы, а искрящиеся глаза были устремлены на него. Она подбежала к нему и проговорила быстро и взволнованно:

– Как я рада, князь! Как долго тебя не было!

– Дела… Дел было невпроворот, – отвечал он сбивчиво. – Вернулся ли отец?

– Он приезжал, но снова отправился навестить родственников в Кснятин. Да пойдем же, пойдем, дядя Андрей! Все равно я тебя никуда не отпущу!

Они вошли в ее светлицу. Она живо повернулась к нему и стала смотреть в глаза, внимательно, изучающе и несколько восхищенно.

– А ты вспоминал обо мне, дядя Андрей? – спросила она через некоторое время.

– Думал. И часто, – честно признался он. – Ты мне даже во сне однажды привиделась.

– Неужто правда? И как я выглядела?

– Русалкой. Очень, очень красивой русалкой. Такой же красивой, как сейчас. – И он взял ее руки и прижал к груди.

– Я тебе нравлюсь? Хоть немножко? – тихо спросила она.

– Я, кажется, влюблен в тебя, – ответил он, не размышляя.

– Это правда? – спросила она и чуть качнулась к нему.

И тогда он обнял ее и стал целовать шею, щеки и губы, бормоча бессвязно:

– Верхуслава, я, кажется, схожу с ума… Я боролся с собой, но ничего не могу поделать… Что-то стряслось со мной, Верхуслава…

– Со мной тоже, дядя Андрей…

– Зови меня просто Андрей, – попросил он.

– Хорошо, – тотчас согласилась она. – Так даже легче – Андрей.

Удивительные создания – девушки! Как они быстро, совсем на глазах взрослеют. Ведь она в два раза, а может, и больше, моложе его, а вот произнесла одно слово, только имя его, и теперь уже ровня ему и даже готова командовать им и распоряжаться.

– А как же Федор? – вдруг вспомнил он. – Ведь ты с ним помолвлена. Ты любила его?

– Нисколько. Он сам навязался. Я до тебя никого не любила. Я даже не знала, что можно сходить с ума от любви. Со мной впервые такое.

– Мы будем вместе, Верхуслава, – заверял он. – Мы с женой давно чужие. Я разведусь с ней и поведу тебя под венец. Это случится скоро. Очень скоро. Я не отступлюсь от тебя, только верь мне и жди…

Так проговорили они до глубокой ночи. А утром, уезжая от терема, он снова заверил ее:

– Жди моего скорого возвращения. Ни о чем другом не думай, кроме нашего брака.

По приезде во Владимир Андрей сразу направился в покои Улиты. Она в это время занималась разборкой своих платьев, была весела и безмятежна. Буркнув для приличия слова приветствия, он с ходу приступил к делу:

– Вот что, Улита, выслушай меня внимательно. Семейная жизнь у нас с тобой не ладится, так что я решил развестись.

– Как это – развестись? – удивленно спросила она, не отрываясь от работы. По-видимому, она еще не вникла в смысл сказанных им слов и была по-прежнему спокойна и беспечна.

– Вот так и развестись. Пойдем к епископу и попросим развести нас, чтобы не были мы больше мужем и женой.

– Ты что, в своем уме? Жили, детей нажили и вдруг – развестись?

– А как мы жили? Ругань да скандалы…

– Милый мой, да ведь и другие так же живут! Ругаются и мирятся, скандалят и прощают друг другу. Как же иначе?

– Нет, я так больше не могу! Давай по-хорошему напишем заявление епископу, чтобы он разъединил нас.

– Ну, этого никогда не будет! Я была княгиней и останусь ею до самой своей смерти!

– Тогда я запру тебя в монастырь!

– Только попробуй! Я призову своих братьев, а они поднимут других бояр. Тебя так припечет, что спохватишься, да поздно будет!

– Ах так? Тогда слушай и запоминай, я дважды повторять не буду: чего бы мне ни стоило, но жить с тобой я не буду!

– И не надо! Но развода я тебе не дам!

XVIII

Церковные и княжеские уставы Древней Руси разрешали развод в случаях ухода одного из супругов в монастырь, или прелюбодеяния жены, или если муж имел от любовницы детей, или если жена пыталась отравить или другим способом убить мужа, или наводила на дом мужа вора. Ни один из этих случаев для Андрея не подходил. Но он знал также, что муж и жена могли оставить друг друга самовольно, без официального развода («роспуст»), но тогда священники уже не венчали их, и на них налагался штраф за «сором»: князьям и боярам – 300, простому народу – 12 гривен. Можно было пойти по такому пути, но в этом случае Верхуслава считалась бы его любовницей, но не женой, что налагало на нее всеобщее осуждение и посрамление, и на это он никогда бы не согласился и не пошел. Оставался один выход: обратиться за разводом в церковный суд при суздальском епископате.

А дела церковные в княжестве складывались довольно своеобразно. Еще в далеком 1156 году, когда Андрей сбежал от отца из Вышгорода, ему пришлось вступить в борьбу с тогдашним епископом ростовским Нестором, который стремился насадить среди паствы новое правило о постах. Русские люди не хотели отказываться есть мясо, если церковные праздники совпадали с постным днем (среда и пятница). Но именно на этом настаивал Нестор. Андрей поддержал паству, и Нестор вынужден был уехать в Киев.

Такая же участь постигла и епископа Леона, грека. Ко всему прочему тот занялся неприкрытым грабежом и лихоимством как церквей и монастырей, так и мирян.

Тогда епископом народ избрал Феодора, которого летопись иногда называет Феодорцем. Местом пребывания его был Суздаль. Это неслучайно. Суздаль к этому времени превратился в сравнительно большой город, центр густонаселенного хлебородного «ополья». Он славился своим богатством. Город был обнесен валами еще при Владимире Мономахе, который построил и кремль. Помимо деревянных церквей в Суздале был воздвигнут величественный собор Успения Богородицы. Большой, превосходно украшенный снаружи, внутри он был расписан фресками, наделен драгоценной утварью. Подобный храм был великолепным украшением епископии.

Феодор с самого начала стал поддерживать свою паству в вопросе соблюдения постов, вступив тем сам в противоречие с киевской метрополией. Более того, князь Андрей и епископ Феодор создают новые общерусские праздники. Так, 1 августа 1164 года они торжественно учреждают праздник Святого Спаса, подчеркивая значение местной святыни – иконы Владимирской Божией Матери, охранявшей владимирцев и князя Андрея во время войны с булгарами. Описание праздника Святого Спаса во Владимире было оформлено в виде литературного произведения – проложной статьи 1 августа 1164 года. Нашел он отражение и в местном летописании. Между тем в Константинополе и Киеве в этот день тоже отмечался праздник Спаса, но только посвященный совсем другому событию. Андрей и Феодор вели разговор о том, чтобы выделить Владимир в отдельную от Киева метрополию и действовали в этом направлении в полном согласии. Поэтому Андрей, затевая разговор с Улитой, рассчитывал на поддержку и взаимопонимание епископа Феодора.