Второй выстрел - Вера Михайловна Белоусова

так ничего и не ел. Через час с небольшим я позвонил снова. Почему-то мне казалось, что он ждал моего звонка. Однако я не заметил ничего, что бы на это указывало.

— Поговорить? — переспросил он с набитым ртом. — Ну приезжай. Только прямо сейчас, потом я уйду. Записывай адрес.

Я «записал» адрес, водя пальцем по воздуху, чтобы это заняло столько времени, сколько настоящая запись. Адрес-то был у меня записан — благодаря Мышкину.

Дверь открыла высокая, крупная девица с длинными распущенными волосами и несколько овечьим лицом. Жена, должно быть, а может, и нет — кто ее знает… Она протянула мне руку, проговорила, как-то чудно растягивая гласные: «Але-о-на» — и повела меня к Андрею в кабинет. Квартира у них была своеобразная, но — удивительное дело — примерно так я себе ее и представлял. С одной стороны — гарнитуры, с другой — нечто суперсовременное: какие-то кресла-шары, кресла-подушки, шкуры…

Нельзя сказать, что Андрей был в восторге от моего визита. Честно говоря, его реакция была, в каком-то смысле, самой естественной. Произошло то, чего я ждал от них от всех с самого начала: он просто послал меня куда подальше. Точнее — в милицию. Он так и сказал:

— Если у тебя подозрения — иди в милицию или в УГРО и не морочь людям голову. Они без тебя разберутся. И нечего тут базарить.

«Вот зараза! — подумал я грешным делом. — Уж кому-кому, а тебе-то сообщили по месту работы, что этим делом никто заниматься не станет!»

— Ну хорошо, — я попер напролом. — Пусть так. Тогда скажите, пожалуйста, зачем вы сочинили про завещание моего отца? Зачем рассказали Тимоше?

— Рассказал, потому что это правда! — отрезал он.

— Да? — не отступал я. — А зачем было рассказывать оперативникам про отца, про Ольгу и про меня?

— А это что, неправда, что ли? — ухмыльнулся он мне прямо в лицо.

Вечером, лежа в постели, я решил тщательно обдумать и сопоставить все четыре беседы, точнее — три, потому что последняя не давала материала для анализа. Мне казалось, что голова у меня абсолютно ясная и работает очень четко. Однако вскоре выяснилось, что мои собеседники, в сущности — карточные короли разных мастей, потом туда же затесался пиковый валет, и это, конечно же, была Сонька, потом пошел какой-то преферанс — и привет.

Утром я проснулся шальной, все никак не мог глаза продрать. Минут пять посидел на постели, пытаясь собраться с мыслями, еще минут пять постоял под холодным душем — с той же целью, и наконец потопал на кухню за крепким кофе. Кофе оказался заварен — меня опередил Саша. Он сидел вполоборота к окну, закинув ногу на ногу, сжимая в руках высокую чашку с изображением какого-то старого города — то была его собственная чашка, на которую никто из нас не смел покуситься — и смотрел в одному ему ведомые дали. Кажется, я уже писал, что он не отличался особой любезностью. Нельзя сказать, что он со мной не поздоровался, но и что поздоровался — тоже, пожалуй, не скажешь. Мне было, в общем, наплевать, хотя я как-то привычно удивился. Я удивлялся каждый раз, потому что за пару лет нашего знакомства так и не сумел понять, чем его не устраиваю.

Я налил себе кофе, сел к столу и погрузился в раздумья. Сперва Саша занимал в них очень мало места. Примерно так: хамит — ну и ладно, что я могу поделать — не более того. Я прихлебывал кофе, машинально изучая его руки и длинные пальцы, обхватившие чашку. Потом в кухню по каким-то своим делам вбежал Петька и тут же умчался, а мысли мои неожиданно приняли совершенно новое направление. Мне вдруг припомнилось мышкинское предположение, что в доме у нас, грубо говоря, что-то нечисто. Что кто-то что-то знает. Что-то лишнее, чего знать не должен — примерно так, четче я бы в тот момент сформулировать не смог. Так вот, до меня вдруг дошло, что я вижу перед собой вполне подходящего кандидата на эту роль. Ведь наш главный сборщик, он же источник информации — Петька — наверняка делился ею не только со мной. А если так — то выходило, что Саша знает очень и очень немало, гораздо больше, чем можно было предположить. Не то чтобы я его прямо заподозрил — пожалуй, нет… И все-таки этот вопрос непременно следовало выяснить. Времени на подготовку и выбор тактики у меня не было. Да и в любом случае — едва ли мне удалось бы что-нибудь придумать. В общем, я рванул с места в карьер:

— Скажите, Саша… Петька не рассказывал вам об отце?

— Не понял, — холодно произнес Саша.

И то правда! Что значит «рассказывал об отце»? Совершенно идиотская формулировка. Мне стало стыдно, но в то же время я почувствовал, что начинаю злиться. А злость иногда помогает формулировать мысли.

— Я хотел спросить, не говорил ли вам Петя чего-нибудь такого, что могло бы иметь отношение к гибели моего отца…

Опять-таки глупость! Откуда ему знать, что могло иметь отношение, а что — нет? Я был уверен, что сейчас он снова меня отбреет, однако вышло куда интереснее. В ответ на мою реплику он произнес нечто совсем уж неожиданное:

— Известно ли вам, дорогой друг, что ваш отец в последнее время увлекался греческой мифологией?

— Мифологией? — беспомощно переспросил я.

— Угу, мифологией, — он поставил чашку на стол и уставился прямо на меня. — Если вы спросите, чем именно — я вам отвечу… Заглянул как-то к нам на занятие и долго рассуждал про Зевса и Кроноса… Очень это его занимало.

«Так! — у меня в голове что-то взорвалось. — Час от часу не легче! Зевс и Кронос! История известная — сынок разобрался с папашей… Намек прозрачен, уж куда прозрачнее… Впрочем, черт бы с ними, с его намеками, понять бы, на что отец намекал!» Я не нашелся, что ответить. Сидел и хлопал глазами. Саша же невозмутимо встал, сполоснул чашку и величественно удалился… так и не ответив на мой вопрос.

ГЛАВА 14

— Ну и что мы с этого имеем? — вопросил Мышкин, когда мы в очередной раз встретились с ним на бульваре у памятника и я доложил ему о своих успехах. — Кое-что все же имеем. Как минимум мы имеем расхождение между словами Матвея и Гоши. Что это значит? Разумеется, то, что один из них говорит неправду. Который? Если вы спросите меня — то я бы поставил на