По следам М.Р. - Борис Раевский

— Тайник? — перебил Генька и взглянул на ребят. Но те уже и сами вспомнили речь прокурора.

— Да, выдолбил в полене глубокое дупло, — продолжал Илья Леонтьевич, — приладил к нему деревянную крышку-задвижку. Аккуратно все сделал: на крышке даже бересту оставил и сучок, так что она и вовсе неприметна. Полено как полено. А потянешь за сучок, задвижка и отойдет. Пожалуйста, тайник открыт. Там он что надо и держал. А полено возле печки, среди дров, валялось. Поди найди!

Но в последний раз добрались, живоглоты: поленницу стали разбирать. «Верста» догадался, что кто-то их на след навел, хотел незаметно свое полено в печь бросить, да не смог. За руки его схватили. Это уж хозяйка потом передавала.

Илья Леонтьевич замолчал.

— Да, — сказал он. — Всего и не вспомнишь… Ну, а что еще вы узнали о «Версте»?

Ребята наперебой стали рассказывать.

Узнав, какие слухи были распущены о Рокотове, Ефимов возмутился:

— Вот оно что! То-то все молчат. Забыли о «Версте», а зря! Героический человек был, достойный человек.

— А вы — молодцы! — старик снова ласково взглянул на ребят. — И уж если вы столько о нем узнали, бейтесь дальше. Пусть историки займутся «Верстой». Его место во-он там…

Старик с трудом повернулся в своем глубоком кресле и рукой указал в окно. Ребята, как по команде, посмотрели сквозь стекло. Там, за площадью, в начале бульвара, стоял невысокий особняк. И хоть издалека невозможно было разобрать привинченной к фасаду памятной доски, но ребята знали и так: отсюда, с этого балкона в семнадцатом году выступал Ленин. В этом знаменитом здании теперь помещался Музей Революции.

Глава XX

ФОТОГРАФИЯ В МУЗЕЕ

В высоком мраморном вестибюле Музея Революции бесшумно двигались группы пионеров, одетых в парадную форму. Белые мраморные колонны, сверкающий, как лед, паркет, широкие светлые лестницы и переходы — вся эта непривычная, торжественная обстановка угомонила ребят, настроила необычно серьезно.

В небольшом лекционном зале быстро установилась тишина.

— Собрание отряда красных следопытов считаю открытым, — торжественно объявил Вася Коржиков. — На повестке один вопрос: отчет «Особого звена». В президиум предлагаю…

И вот за длинный, покрытый красным бархатом стол президиума стали пробираться Генька, Оля и Витя. Оба мальчика были красные, неповоротливые: торжественная обстановка явно смущала, связывала их. Они бочком прошли между рядами и сели в президиуме на самые кончики стульев во втором ряду, стараясь укрыться за спиной Васи Коржикова. Только Оля держалась как ни в чем не бывало и невозмутимо уселась в самой середине стола.

Рядом с нею устроился сухощавый старик с большим хрящеватым носом и кустистыми бровями.

— Сын Рокотова… Сын… — зашептались в зале.

Слева от старика села его дочь, Настя, а по другую руку — Николай Филимонович. Вдруг в зал вошел еще старик, маленький, с темно-бурым, словно кирпичом натертым лицом.

— Кто это? Кто? — заерзали пионеры.

— Старый большевик, друг Рокотова, — важно объявила толстая всезнающая девочка в огромных очках.

Это и в самом деле был Илья Леонтьевич Ефимов. Шел он очень медленно: передвинет одну ногу, неторопливо приставит другую, отдохнет, — еще шажок — опять отдых. Его вела, осторожно придерживая под локоть, молодая, но почему-то седая женщина в черном платье — сотрудница музея. Илья Леонтьевич опирался на толстую палку с костяным набалдашником. Особенно трудно было ему забраться на сцену, но он все же преодолел ступеньки и сел за стол президиума.

— Сейчас выступит пионерка «Особого звена» Оля Гармаш, — объявил Вася Коржиков.

— Почему Оля, а не Генька? Он же звеньевой, — зашептались ребята.

Это в самом деле казалось непонятным. Но так решило «Особое звено». Позавчера Генька, Витя и Оля долго обсуждали: кому выступать?

— Только не я, — заявил Генька. — Обязательно собьюсь.

Сколько Витя и Оля ни уговаривали его, Генька твердо стоял на своем. Витя тоже выступать не мог.

— Растянет на три часа, — махнул рукой Генька. — Между его двумя словами запросто можно еще четыре вставить!

Значит, докладывать оставалось Оле.

…И вот сейчас она впервые в жизни стояла на настоящей трибуне, коричневой деревянной трибуне с полочкой для бумаг и лампочкой, скрытой от зрителей.

«Только бы не растерялась», — нервничал Генька.

Оля перекинула на спину косы, облизнула губы.

«Так и есть! Забыла!» — тревожился Генька.

Но Оля солидно откашлялась и начала:

— Многие ребята уже знают: к нам в руки попал замечательный исторический документ — дневник погибшего революционера М. Р. Сперва никто в мире не знал, что означают эти две загадочные буквы на деревянном переплете дневника…

«Гладко начала, — удовлетворенно подумал Генька. — Теперь уж не собьется».

Его всегда поражала Олина способность говорить плавно, закругленно, как по книжке.

А Оля все рассказывала и рассказывала. И о Горном институте, и о старичке архивариусе, и о чудесной лаборатории, где читают даже зачеркнутое. Рассказала она подробно о жизни Рокотова, о его побеге и гибели.

Генька посмотрел на электрические часы, вделанные в стену над дверью. Прошло уже двадцать семь минут, а Оля все говорила и говорила. И все в зале сидели тихо, даже как на самом интересном кино не сидят.

«Здорово!» — подумал Генька.

— Я вот иногда думаю, — продолжала Оля, — а что, если б не было Рокотова и таких, как он? Что бы тогда было со мной? Ходила бы замурзанная, в чиненом-перечиненном платье, в истоптанных, дырявых туфлях, ведь я же дочка простого рабочего. В школе бы я, наверно, не училась. Класса три, может быть, кончила и ладно. Работала бы, наверно, швеей в мастерской. Во всех старинных книгах бедных девочек всегда почему-то в швеи отдают или на ткацкую фабрику.

Генька не сводил глаз с Оли и совсем забыл о свертке, лежавшем у него на коленях. Сверток понемногу стал сползать. Генька наклонился за ним, и тут Оля как раз; закончила речь.

Секунду стояла тишина. А потом зал словно взорвался: ребята все враз захлопали, зашумели, заговорили.

Старик Рокотов вдруг встал и решительно шагнул к трибуне. Длинный, сухой, нескладный, он внезапно наклонился к растерявшейся Оле и взял ее обеими руками за голову. Оля дернулась, и старик, хотевший поцеловать ее в лоб, неловко чмокнул в нос. Но никто этого не заметил. Зал ревел от восторга.

Старик отпустил Олю, хотел что-то сказать, но, очевидно, не смог, махнул рукой и вернулся на место.

— Слово имеет звеньевой Геннадий Башмаков, — объявил Вася Коржиков.

Генька встал.

— К трибуне… Пройди к трибуне… Чего стоишь? — шепотом подсказывали ему со всех сторон.

Но он по-прежнему стоял возле стола.

— Башмаков, выйди на трибуну, — громко посоветовал Коржиков. — Оттуда удобнее говорить…

— А я не собираюсь говорить, — пробубнил Генька. — Я просто хочу передать, — Генька сорвал нитку со свертка, развернул бумагу и что-то достал из нее.

— Что это? Не видно! Подними выше!

Генька поднял руку над головой, и все увидели маленькую мутноватую фотографию, под стеклом. Простое, очень обыкновенное лицо, усталое, небритое, с запущенной бородой. Арестантская рубаха, строго сжатые губы. Юноша со снимка смотрел в зал добродушно, со спокойной уверенностью.

— Это фотография Михаила Рокотова, — хрипло сказал Генька. — Единственная уцелевшая. Мы ее разыскали в архиве, сняли копию, увеличили — и вот… — он шагнул к старику Рокотову и, деревянно поклонившись, протянул ему портрет.

Зал опять захлопал, зашумел.

Старик резко поднялся, причем стул его упал, сделал два быстрых шага к мальчику своими длинными, как ходули, ногами. Генька нарочно протянул старику руку, но тот, словно не заметив ее, обнял его за шею и прижался своей щетинистой щекой к его лицу.

— Молодой человек! — высоким надтреснутым голосом воскликнул он. — Если бы вы знали, сколько счастья, сколько жизни влили вы…

Большим костлявым кулаком он крепко постучал себя по груди. Очевидно, именно сюда, в его старческую грудь, влил Генька счастье и жизнь.

Но опять нервная спазма перехватила старику горло, и, закашлявшись, он вернулся на свое место.

— И вот еще… Отец прислал письмо, — сказал Генька. — Он просит от его имени передать музею дневник Рокотова, подлинный дневник, тот, который он нашел в пещере. Но… — Генька покраснел и виновато развел руками.

Ребята насторожились.

— Дневник заперт в «сейфе». Ключ у мамы. А мама с утра уехала на весь день, — Генька еще больше покраснел. — Вот и не смог я… Но вы не беспокойтесь, — зачастил он, повернувшись к сотруднице, — я принесу, непременно принесу! Завтра же! Честное пионерское.