Елизавета I - Кэролли Эриксон

жизни Эдуарда Дадли-старший был не слишком расположен к Елизавете. Он всячески утаивал от нее истинное, все ухудшающееся положение короля, а когда она вознамерилась приехать к брату, перехватил ее на пути в Лондон и отправил назад.

Естественно, Совет в предвидении скорой развязки принимал свои меры. Дадли с единомышленниками спешно собирали деньги, используя, в частности, для пополнения казны распродажу церковной утвари. Одновременно приводились в состояние боевой готовности главные оплоты вроде Виндзора. К «лордам-военачальникам» срочно отправлялись курьеры с соответствующими предписаниями.

Примерно в это время — то была середина мая — Эдуард собственноручно переписал проект документа, исключающего из числа наследников Марию и Елизавету и передающего право престолонаследия Джейн Грей. Чья это была инициатива, не вполне ясно, но так или иначе новое волеизъявление соответствовало и желанию самого Эдуарда защитить в стране протестантизм, и стремлению Дадли сохранить власть во время нового царствования. Интересы совпали, но из этого замысла, как показало ближайшее будущее, ничего не вышло. Скорее всего ни король, ни герцог — после ареста Эдуарда Сеймура Дадли был пожалован титулом герцога Нортумберленда — просто не способны были до конца продумать весь исторический смысл династической революции, которую они, по существу, замышляли. Эдуард был прикован болезнью к кровати, а Дадли, чье здоровье тоже оставляло желать лучшего, погрузился в глубокую меланхолию. «Силы оставляют меня», — признавался он одному из друзей; ныне, при умирающем короле, он нередко отправлялся в кровать «с болями в сердце и совершенно разбитый».

Существенно важным событием в деле передачи власти стал брак провозглашенной наследницы Джейн Грей и единственного неженатого из сыновей Дадли Гилфорда. Бракосочетание было пышно отпраздновано в лондонском доме Дадли, но именно это-то веселье и казалось совершенно неприличным в свете ужасных мучений, которые претерпевал товарищ детских забав невесты — король. В самые последние дни голова его распухла, как арбуз, и все волосы выпали. Что-то слишком долго он умирал. Подобное разложение организма, шептались в народе, противоестественно. Все указывает на то, что короля отравили.

Бракосочетание Джейн Грей и Гилфорда Дадли состоялось 21 мая. Шесть недель спустя агония Эдуарда все еще продолжалась. Как труп, лежал он в своей роскошной королевской постели; даже дышать ему было трудно, а неподвижное тело покрылось струпьями. Врачи и аптекари уступили место одной знатной даме, которая заверяла, что способна исцелить мальчика, если только ей не будут мешать. Но благодаря ее знахарскому уходу он впал «в полную прострацию», его «жизненно важные органы практически перестали действовать», пульс почти не прощупывался, а кожа изменила цвет.

Мария по-прежнему мирно пребывала в Хансдоне, хотя ясно было, что долго так продолжаться не может. Как только Эдуард скончается, Дадли немедленно провозгласит королевой Джейн Грей и подавит любое сопротивление; а поскольку ожидать его приходится прежде всего со стороны Марии и ее единомышленников, то необходимо будет взять ее под стражу. Угрожающую ей опасность Мария видела ясно, хотя трудно сказать, знала ли что-нибудь о позиции судей и членов Совета, выдвигавших возражения против нового закона о престолонаследии; заставили их подписать документ лишь предсмертные хрипы Эдуарда да жестокий напор Дадли. Мария не сомневалась, что по смерти короля многие в стране станут на ее сторону — одни из верности римско-католической церкви, другие из ненависти к Дадли, третьи из простого уважения к законным правам Тюдоров. В глазах этих последних Джейн Грей, пусть и была она праправнучкой Генриха VII, на трон претендовать не могла. Повелительницей их была Мария, и не важно, что ей ближе — месса или обедня. Как показало развитие событий, растянувшиеся на годы жизни целого поколения церковные распри не подорвали уважения англичан к освященному веками праву престолонаследия.

За несколько дней до смерти Эдуарда Марию предупредили, что лучше бы ей перебраться в более безопасное место. Примерно тогда же и ее, и Елизавету призвали к смертному одру брата-короля. Елизавета никак не откликнулась, Мария же поначалу было двинулась в сторону Лондона. Но уже по дороге, поздним вечером 6 июля, до нее донеслась весть, что Эдуард наконец испустил дух, и она немедленно, сопровождаемая лишь небольшим эскортом, круто повернула на север и направилась в Саффолк, где у нее была сильная поддержка в лице сельской знати.

В течение следующих двух недель Елизавета пребывала в Хэтфилде, издалека наблюдая, как сестра и герцог Нортумберленд сражаются за престол. На стороне герцога были едва ли не все преимущества. У него в руках Тауэр, королевский арсенал, наконец, двор новой королевы Джейн. И казначейство тоже, не говоря уже о вооруженных силах; казалось, солдаты его, корабли, артиллерия представляют собою несокрушимую мощь. Но всему этому Мария могла противопоставить верность народа и собственное незаурядное мужество. Под знамена ее во Фрамлингэм-Касл собрались сначала десятки, потом сотни, потом тысячи людей. Ежедневно местные сквайры приводили в замок своих йоменов — конных и пеших. Доставлялся провиант, деньги, оружие; в конце концов «образовалась целая армия простолюдинов».

Дадли просчитался. Он послал своего сына Роберта во главе трех сотен людей захватить Марию, но та перехитрила его, и теперь нужно было уже собирать настоящую армию. 14 июля герцог самолично выехал из Лондона во главе поспешно сформированного отряда, полный дурных предчувствий относительно неверных горожан и готовых в любой момент предать членов Совета, которых он оставлял у себя за спиной. Так оно почти сразу и получилось. До Совета дошло, что Мария собрала могучую силу, а команды кораблей, которые Дадли послал патрулировать побережье Норфолка, перешли на ее сторону. Не найдя в своих рядах сильного лидера, советники впали в панику. Можно представить себе, как обойдется с ними Мария в случае победы! Дадли остановился у Кембриджа, колеблясь относительно дальнейшего продвижения в сторону Фрамлингэма, а Совет тем временем объявил премию за его поимку и уже на следующий день провозгласил королевой Англии Марию.

Что Елизавете было известно об этом стремительном, бескровном перевороте, сказать трудно — не сохранилось никаких свидетельств. Возможно, она знала о провозглашении — весьма враждебно встреченном жителями Лондона — своей шестнадцатилетней троюродной сестры Джейн королевой, как и о пламенных проповедях Латимера, всячески убеждавшего паству, что ни она, Елизавета, ни Мария править страной не могут. Возможно, она с радостью узнала о победе сестры и поражении Дадли, стремительно терявшего своих сторонников. Можно предположить, что она опасалась за Роберта Дадли, которого теперь, после провала попытки захвата Марии, — на что так рассчитывал его отец — явно не ждало ничего хорошего.

Так или иначе, по получении известий о капитуляции Дадли в Кембридже и скором возвращении Марии в Лондон, где ее ожидал английский трон, Елизавета решила без промедления засвидетельствовать преданность новой королеве. Она отправила