Екатерина и Потемкин. Тайный брак Императрицы - Наталья Павлищева

Орлов хмурился и молчал, из чего Екатерина понимала, что поступит наоборот. Он, герой, спасший Москву, будет позади какого-то Обрескова, из которого по возрасту уже труха сыплется?! Может, еще и Румянцеву подчиниться заставит?

Глядя вслед уезжавшему Орлову, Екатерина вздохнула:

— Провалит переговоры.

Панин и Вяземский понимали, что она права…

Но все, в том числе и сама императрица, были немало довольны отсутствием совсем зарвавшегося после Москвы Григория. Вообразив себя не просто спасителем Первопрестольной, но и всего Отечества, он решил, что пора на трон. Катя никуда не денется, вот свернет шею туркам, а там и за Екатерину возьмется. Пусть только попробует отказать герою и брату героя!

Даже Иван Орлов из своего имения осаживал:

— Гришка, не теряй чувства меры! Не зарывайся!

Орлов выехал в Фокшаны так, словно император наносил визит другому императору. Огромная свита в роскошных экипажах, толпы слуг на все лады, кухня со множеством поваров, несколькими повозками гардероб князя… Казалось, половина Петербурга двинулась сопровождать фаворита в его поездке.

Орлов точно с ума сошел, ведь в Москву ездил запросто, а тут со всевозможными почестями. Неужто чувствовал, что в последний раз?

Давая ответный наказ Екатерине, коротко, но впечатляюще пообещал, показав здоровенный кулак:

— Коли с кем свяжешься без меня… вернусь, убью. Ты меня знаешь.

Екатерина только побледнела, затравленно глядя на фаворита.

Увидевший это замешательство Панин намотал на ус, хотя усов не имел. Теперь он знал, чем можно запугать императрицу… Когда ей понадобится сила против обезумевшего фаворита, Екатерина невольно согласится на все.

Орлов с сопровождающими отбыл, двор притих…

Румянцев, узрев этакую толпу, мигом превратившую боевой лагерь ни во что, ужаснулся:

— Григорий Григорьевич, располагайся со своим двором в Фокшанах, пожалуй, не то у меня лошади взбесятся.

Орлов и не собирался стоять бивуаком, небось в Фокшанах найдется хоть что-то приличное для императорского фаворита? Вообще, он был в себе уверен и даже играл милостивого государя, упивавшегося своей властью. Ведь тот, у кого власти много, может позволить себе быть милостивым и даже… скромным. Правда, скромность в понимании Орлова ныне означала только отсутствие императорского двора, но не более.

Григория «повело», как только увидел сухонького, совершенно седого, изможденного темницей и неприятностями Обрескова. У Румянцева тот ожил, стал на человека похож, а приехал ведь вовсе скелетом. Потемкин сгоряча предлагал за каждый потерянный Обресковым в плену фунт вырезать по турецкому городу, чтоб помнили, как с русскими послами обходиться следует.

А вот Орлову посол не понравился прежде всего своей осторожностью. Турки, верные своей тактике, на переговоры не торопились; Орлов уже в Фокшанах, а их все не было. Григорий, и без того злой, что пришлось тащиться по грязи и дурным дорогам (отвык за время фаворитства), грозил вовсе отказаться разговаривать. Турки чего-то ждали, видно, изменения положения в свою пользу. Не дождались, но в Фокшаны приехали на месяц позже назначенного. А потом выяснилось, что вместе с турками за стол сядут пруссаки да австрияки.

— А эти к чему?!

Но турки сделали вид, что недовольства русского представителя не заметили.

— Тогда со мной сядет вон… Потемкин!

К чему ему Циклоп и не знал, но уже понял, что турки одного имени одноглазого генерала пугаются.

Так и было, Орлов даже поинтересовался:

— Чего это они тебя так боятся?

— Пощипал малость, они же не умеют с головой воевать…

Объяснять не стал, но фаворит и не спрашивал, у него с первых дней начались стычки с Румянцевым.

Потемкин не хуже остальных видел, что Орлов своей надменностью и наскоком провалит переговоры, ему бы порадоваться за будущую неудачу, но каким бы ни был Потемкин, подлецом он не был точно. Чувство ответственности взяло верх, сам пришел к Орлову:

— Григорий Григорьевич, дозволь поговорить?

Орлов, уставший от непривычного противостояния с окружающими, от отсутствия восхищенного шепота, оваций, поклонения, даже обрадовался бывшему приятелю, хотя когда тот был в Петербурге, как и Екатерина, его вроде и не заметил.

— Заходи, Циклоп. Не зови меня по отчеству, небось еще не забыл, как мы в гвардии пивали и баб щупали вместе?

Потемкин был серьезен: завтра настоящие переговоры начнутся, с Орловым хотелось поговорить по делу.

— Григорий… ты с турками осторожней, не смотри, что они мира просят, они столь коварны, что могут вокруг пальца даже такого, как Обресков, обвести.

Упоминание старика Обрескова тут же вывело Орлова из себя:

— То-то, что такие, как Обресков, под ногами путаются! И Румянцев его слушает, как отца родного.

Меж словами потянулся за стоявшим штофом, который оказался пуст, крикнул, чтоб принесли еще вина. На совет Потемкина не пить до конца переговоров и вовсе взъярился:

— Ты еще тут!.. Советы давать! Я с бунтом в Москве справился, знаешь, как? Приказал, и все сделали. Вот как надо, а вы, точно бабки старые, мякину жуете.

— На переговорах кавалерийским наскоком нельзя, тем паче с Османом-эфенди. Упрется рогом и будет сидеть до скончания века, что делать станешь?

— Вздерну! Али башку твоему эфенди отрублю.

— Гриша, армия устала, провианта мало, а турки могут успеть с теми же шведами да австрийцами договориться, получимся мы меж двух огней.

Орлов взял новый штоф из рук слуги, махнув тому рукой, чтобы шел, сделал несколько глотков прямо из горла, в сердцах плюнул в сторону:

— Что за дрянь пьете?!

— Не пей! — вдруг коротко приказал Потемкин.

Фаворит недоуменно уставился на него:

— Это ты мне? Ты, Циклоп одноглазый, мне указываешь? Во мне сомневаешься? Завтра вместе со мной на переговоры пойдешь, будешь наблюдать, как я твоих турок на колени одним упоминанием своего братца поставлю. Пшел!

Потемкин сделал резкий разворот и вышел. Душили обида и злость. Армия с таким трудом завоевала нынешнее положение, появилась возможность договориться, чтобы получить передышку, а этот завтра все провалит. Хуже всего, что Россия и впрямь могла оказаться меж двух огней, чесменская победа, конечно, славная, да только погоды не сделала, турки, даже потеряв флот, слабее стали ненамного, потому что у них и на суше силы хватает. А вот перепуганные европейцы могли им помочь. И тогда славная эскадра, что ныне в Средиземном море, обратно может и не вернуться…

Он стоял, глядя вдаль и с тоской размышляя о том, что не всегда власть дается тем, кто ею с толком распорядиться может. Вот Екатерина может, а сколько рядом с ней таких, кто все ее старания способен на нет свести…

Сзади почти неслышно подошел Румянцев:

— Что, Григорий Александрович, не поладили с фаворитом?

— Отчего же? Только обведут его вокруг пальца турки.

— И к чему этого красавца прислали, лучше бы уж самим дали переговорить, Обресков справился бы, а мы пушечками поддержали.

Вернувшись к себе, Потемкин долго лежал, привычно грызя редьку и размышляя над словами Румянцева. Верно, к чему Екатерина Орлова прислала, славу зарабатывать? У него и без того хватает. К тому же опасно, мало ли что, война все же… Григорий, конечно, боевой офицер, но столько лет уж за саблю не брался. Раньше императрица его от себя дальше Гатчины не отпускала, опекала, как могла, а тут то чумная Москва, то вот Фокшаны…

И вдруг Потемкина пронзило понимание: Екатерина отпустила Орлова от себя впервые за столько лет, потому что больше не привязана к нему так сильно! Нет, время Орлова еще не прошло, но недолго осталось. Вспомнился давний разговор с Алеханом:

— А если она сама Гришке отставку даст?

Неужто готова дать или почти готова? Внутри против воли сладко сомлело, отсутствие Орлова в Петербурге говорило о том, что его фаворитству приходит конец. Нет, пока еще все зыбко, слабо, но что-то уже изменилось, это Потемкин почувствовал и в письмах государыни, которые редки, да метки.

На следующий день Орлов, видно почувствовав, что зря обошелся со старинным приятелем и одним из немногих, кто относится к нему терпимо, по-хамски, прислал слугу с приглашением позавтракать перед встречей с турками. Потемкин, понимая, что навлекать гнев все еще всесильного фаворита не стоит, пришел, но был молчалив.

— Что ж ты мне более советов не даешь?

— К чему советовать тому, кто слушать не желает?

— Вот и молчи. И смотри, как я говорить стану!

Говорил глупо. С первых минут переговоров стало ясно, что это лишь пустая трата времени. Турок это пока устраивало, они явно ждали чего-то еще.

Румянцев у себя бесился от бессилия, ругая императрицу на чем свет стоит, а все больше ее фаворита, но открыто сказать что-то против неумного поведения Орлова не решался. Беседы вел только с Обресковым, не доверяя больше никому, и Потемкину тоже. И все же однажды не выдержал; Орлов надменно принялся требовать от турок свободы для Крыма и уступок во всем. Осман-эфенди только руками развел: