Последняя реликвия - Эдуард Борнхёэ

Старый рыцарь был растроган до глубины души. Он судорожно вздохнул и прослезился. Он долго не находил иных слов, кроме восклицаний: «Мое дорогое дитя! Мое дорогое дитя!..» Обняв обеими руками голову дочери, он то целовал ей лицо и волосы, то немного отстранял ее от себя, смотрел на нее и не мог насмотреться, и опять целовал. «Мое дорогое дитя! Мое дорогое дитя!..»

Когда Мённикхузен несколько успокоился, юнкер Ханс решил, что настал его черед.

— А я все время говорил, что вырву тебя из пасти льва, моя дорогая Агнес!.. — воскликнул он с воодушевлением и протянул руки, ожидая, что вновь обретенная невеста бросится к нему в объятия.

Но Агнес отшатнулась от него и сказала с нескрываемым презрением:

— Вы? Вы меня вырвали из пасти льва?

— Да, я, — глазом не моргнув, подтвердил Рисбитер. — Ведь это мне захотелось поближе осмотреть шатер, и когда стражник выставил копье, я сразу же обрушился на подлеца… Все присутствующие благородные люди этому свидетели, Удивительное чутье или, вернее, голос сердца подсказали мне эту счастливую мысль. Не случайно меня повлекло к шатру Иво Шенкенберга…

Агнес резко повернулась спиной к счастливцу, обладавшему столь удивительным чутьем, и сказала отцу:

— Уйдем скорее отсюда, мне страшно оставаться здесь.

— Тебе страшно, даже если я тут? — поразился Мённикхузен. — Чего же ты натерпелась за это время, моя дорогая Агнес, что даже в моем присутствии боишься. От каких чудовищ зависела твоя жизнь!.. Но не бойся ничего, дитя, рыцарь Мённикхузен сумеет защитить свою дочь, — тут он наконец заметил, что рука у девушки на перевязи. — А почему у тебя рука перевязана? Ты действительно была ранена, бедная моя Агнес? Этот человек не солгал?

— Да, я была ранена несильно, но сейчас я уже совсем здорова. Ох, отец, мне так много пришлось вынести… но не этой боли, — Агнес кивнула на перевязь, и голос ее задрожал. — А другой… С тех пор, как я видела тебя в последний раз, столько всего произошло!.. Но здесь не место говорить об этом.

— Бедное дитя, бедное дитя! Я искал тебя в ту страшную ночь по всем углам, но ты как в воду канула. Только когда пропала последняя надежда найти тебя, я бежал с горящей мызы.

Тут и Рисбитер посчитал необходимым напомнить о себе.

— А я, пробиваясь к твоей комнате, дорогая невеста, уложил на месте дюжину русских, но комната оказалась пуста, — он, наверное, ждал похвалы.

Но ему даже не ответили.

— Можешь ли ты уже сидеть на лошади, Агнес? — спросил Мённикхузен, отводя дочь подальше от шатра.

— Конечно, могу, но я пешком охотно пошла бы за тобой, — радостно ответила Агнес, дыша полной грудью, вдыхая наконец сладкий воздух свободы. — Поверь мне, отец, я стала очень выносливой за это время, я прошла длинный путь.

— Фрейлейн фон Мённикхузен, баронессе, не подобает ходить пешком, — заметил старый рыцарь с заботливостью и любовью.

— А тем более невесте фон Рисбитера, — торопливо прибавил юнкер Ханс, который так и вился вокруг, тщась поймать взгляд Агнес.

Юнкер подвел невесте лошадь и с учтивым поклоном подставил руку, чтобы Агнес могла опереться и подняться в седло. Агнес минуту колебалась, но ее сердечная доброта взяла все же верх над неприязнью к Рисбитеру. Предупредительность юнкера ее тронула. Она подала ему руку, которую тот почтительно поднес к своим губам.

— Еще одну минуту!.. — произнесла Агнес и обратилась к Христофу Шенкенбергу, который безмолвно наблюдал за происходящим. — Я в последний раз прошу вас, Христоф, сказать мне правду! Куда девался мой бедный спутник? Вам я больше верю, чем вашему брату.

— Мне нечего прибавить к словам брата, — холодно ответил Христоф.

— Заклинаю вас, скажите правду! Вы не понимаете, как это важно для меня.

Христоф молча пожал плечами.

— Значит, мне здесь больше нечего делать, — печально вздохнула Агнес и позволила юнкеру Хансу помочь ей сесть на коня.

Ханс же взял лошадь одного из своих слуг.

Всадники медленно выехали из лагеря. Никто не осмелился их задержать.

Христоф с озабоченным видом смотрел им вслед.

— Почему ты допустил это? — прошипела старуха, подойдя к нему.

— А как я должен был поступить? Я и так сделал все, что мог. Изворачивался, как угорь. Ты же сама слышала.

— Что теперь скажет Иво?

— Пусть говорит что угодно, — ответил Христоф, сердито махнув рукой. — Не мог же я силой противиться таллинским бургомистрам. Они же потом меня в Таллин не пустят…

По дороге Агнес рассказала отцу о той страшной ночи, о том, как русские ломились к ней в дверь, о своем спасителе, о бегстве.

Пока они разговаривали, юнкер Ханс ехал чуть позади, но ухо держал востро — ловил каждое слово.

Услышав имя Габриэля, Рисбитер вскричал, прерывая Агнес:

— Это тот самый тип, которому я в лесу задал взбучку?

— Тот самый, который вам в лесу задал взбучку, — холодно поправила Агнес.

Рисбитер хотел что-то возразить и уж коня подогнал ближе, но Мённикхузен приказал ему молчать, а Агнес попросил продолжать рассказ. Когда она закончила, рыцарь, нахмурясь, сказал:

— Я не понимаю, почему они тебя еще задерживали, если ты сама чувствовала себя здоровой. Ты слышала, как изворачивался Христоф. Одну ложь наворачивал на другую. Очень не хотел тебя отпускать. Может быть, братья Шенкенберги имели намерение потребовать с меня большой выкуп? Ничто другое мне не приходит на ум.

— Я думаю, что у них было другое, более злое намерение, — прошептала Агнес, бледнея.

— Какое же?

— Я бы годами жила в этом шатре на положении наложницы…

— Злодеи! Вот злодеи! — заскрежетал зубами Мённикхузен, грозя кулаком в сторону лагеря. — Они думают, что если война, то все им позволено. И не осталось ничего святого. И даже честь баронов для них — пшик…

— Не проклинай их, отец, — просила Агнес более мягко. — Я все же должна быть им благодарна — они очень хорошо заботились обо мне, платили старухе, которая меня выхаживала, сидела у постели моей днем и ночью. Если б не лечение и уход, возможно, больше не свиделись бы мы с тобой на этом свете… — здесь она тяжело вздохнула. — Ах, если бы я еще только знала…

— Что знала, милая?

— Они не сказали мне, что сделали с моим спутником!

— С тем, который помог тебе бежать?

— Да, с Габриэлем. Поверь, отец, он благородный человек…

Тут Ханс Рисбитер счел необходимым вмешаться:

— Вот уж с чем я не соглашусь, с тем не соглашусь! Хорош спутник, который в опасную минуту удирает! — с едкой насмешкой вставил он.

— Я знаю и таких спутников, которые удирают еще до опасной минуты, — живо возразила Агнес на его выпад, и она продолжила разговор с отцом: — Но вот что меня мучит: я не могу поверить, что Габриэль действительно бежал. Я его за время скитаний хорошо узнала. Не в его характере так поступать. Боюсь, что они бросили его где-нибудь раненого, может быть, даже… мертвого.

Она сама ужаснулась от этой мысли.

А у юнкера Ханса уж фразочка была наготове:

— Почему же ему было не бежать, если он знал, что его как русского шпиона ожидает суд в Таллине?

— Молчите лучше, юнкер Рисбитер! — воскликнула Агнес, гневно сверкнув глазами. — Вы сами не знаете, что говорите. Габриэль никакой не шпион.

— Ну-ну, Агнес! — успокоительно погладил дочь по плечу Мённикхузен. — Не беспокойся о своем спутнике. Я хорошо помню его: он — мужчина. А коли мужчина — то как-нибудь выпутается. Из твоего рассказа я понял, что он человек бывалый, хотя и молодой. А опыт всегда подскажет в трудную минуту, как быть… Еще я вот что скажу, чтобы ты зря не беспокоилась: кто мог бы так уж сильно жаждать его смерти — этого Габриэля? Разве он кому-нибудь мешает?.. Вот увидишь, милая, в один прекрасный день он появится у нас…

— И потребует свое заслуженное вознаграждение, — сунул ложку дегтя Рисбитер.

Эта мысль показалась Агнес настолько нелепой, что девушка даже не смогла рассердиться.

«Если этот человек… если любимый мой Габриэль еще жив, — подумала она с потаенной улыбкой, — то он, к великой печали некоторых хвастунов и трусов, не удовольствуется вознаграждением, он потребует большего…»

— Смотрите! — вдруг воскликнул бургомистр Зандштеде, указывая вперед. — Не иначе, нам навстречу скачет сам Иво Шенкенберг, Эстонский Ганнибал?

Все увидели, что со стороны города мчался одинокий всадник. Солнце уже садилось и было как раз за спиной у всадника. Поэтому не сразу разглядели — действительно ли это Шенкенберг. Пока все смотрели, щурясь от ярких солнечных лучей, юнкер Рисбитер спрятался за широкой спиной барона. Никто не заметил его маневра.

Да, это был Шенкенберг. Подъехав к Мённикхузену и его спутникам, он резко остановил коня и, словно оцепенев, уставился на Агнес своим единственным глазом.

— Вы, должно быть, удивлены, господин Иво, что я без вашего разрешения покинула шатер, — приветливо обратилась к нему Агнес. — Мне следует поблагодарить вас за вашу заботу. Что я и делаю как всякий хорошо воспитанный человек. Но осторожность ваша была излишней: я вполне здорова и, кроме того, счастлива, потому что, как видите, опять нашла своего дорогого отца.