Носорог для Папы Римского - Лоуренс Норфолк

— Вычерпай воду, а завтра после девятого часа я пришлю Ханно, Георга и других, и они снесут ее к воде. Знаешь, когда начинается служба девятого часа?

— В три пополудни, — растерянно ответил Сальвестро.

Монах кивнул, затем резко развернулся, прошел мимо и скрылся за углом, Сальвестро едва успел крикнуть ему вслед «спасибо!», но монах не ответил. Странная история… Увидев за спиной Герхарда, Сальвестро приготовился к чему-нибудь гораздо худшему, но этого не произошло. Возможно, брат Герхард вовсе не такой уж плохой… «Вычерпай воду». Правильно. Он снова принялся за работу.

Черпаем. Выплескиваем. Черпаем. Выплескиваем. Черпаем. Выплескиваем…

Ханно и Георг. Это хорошо. Предложение Герхарда означало, что Бернардо привлекать не нужно. Это тоже хорошо, потому что тогда гигант не увяжется за ним. Эвальду ведь не понравится, если такой увалень, как Бернардо, поломает ему табуретки или перепугает детей. У него же есть дети, не так ли? Сальвестро сам удивился тому, что в голову пришла мысль об Эвальдовых детях. Эвальд и его дети.

Черпаем. Выплескиваем. Черпаем. Выплескиваем. Черпаем. Выплескиваем…

Хорошо бы застать Эвальда одного. Почему? (Черпаем.) Он всегда этого хотел, с того самого момента, как ступил на остров, — только они двое (выплескиваем), как в старые времена, именно так он себе это представлял. Вот открывается дверь, на пороге стоит Эвальд, обнимает его (черпаем), хлопает по спине, заходи, заходи… Но получилось не так: в тот первый раз дверь открыл не Эвальд, а Матильда, которая с ужасом воззрилась на него и Бернардо. (Выплескиваем.) И Эвальд тоже, если подумать, смотрел на них из-за спины Матильды именно со страхом. А не с удивлением! Никакого удивления, даже при виде Бернардо. Так ничего странного: Эвальд-то думал, что его друг давным-давно утонул! Нет, не с ужасом он смотрел, скорее был поражен. И если он и позже был не очень-то разговорчив, а иной раз вообще не попадался на глаза, что озадачивало (чер-…— запнулся, восстановил ритм, — …паем), так понятно теперь почему. Эвальд был ошарашен! Надо было еще тогда понять. Ну конечно. Так оно и есть. Он не винил Эвальда. Ни в чем таком он Эвальда не винил.

— Эй, ты!

(Черпаем.)

Вода из забытой миски льется прямо ему на одежду, на мгновение ему кажется, что время повернуло вспять — снова на том же месте стоит человек в сером одеянии, снова окликает его:

— Ты что там делаешь?

Но этот — не Герхард.

— Ну? — настаивал Ханс-Юрген.

— Вычерпываю… Завтра я должен вернуть лодку Брюггеману. Брат Герхард поможет мне спустить ее на воду…

— Герхард? Так это Герхард здесь был?

Сальвестро кивнул, и это почему-то привело Ханса-Юргена в дурное настроение, он отодвинул Сальвестро в сторону и скрылся в том же направлении, что и его враг.

Черпаем. Выплескиваем. Черпаем. Выплескиваем. Черпаем. Выплескиваем…

Когда дурно пахнущей воды оставалось не больше чем на три пальца, Сальвестро удалось накренить лодку, и остатки Лодочного моря соединились с маленьким рукотворным болотом. Уже почти стемнело. Позже начался дождь.

Ночью в монастыре поднялась какая-то суета, кто-то что-то выкрикнул, и этого оказалось достаточно, чтобы обитатели чулана, привыкшие к тишине, проснулись. Потом до них донеслись уже более приглушенные голоса неподалеку от чулана. Сальвестро показалось, будто кто-то спросил: «Сколько еще ждать?» — и чей-то голос ответил: «Недолго уже. Завтра». Затем голоса смолкли, словно кто-то показал на дверь чулана: мол, осторожно. Послышались удаляющиеся шаги. Один из голосов явно принадлежал Герхарду.

И настало завтра. Монахи толпились в ограде монастыря, разбивались на кучки, кто-то переходил от одной кучки к другой. Некоторые оборачивались на Сальвестро, но и только — он не вызывал интереса. Монахи перешептывались — голова к голове, руки на плечах собеседника. Все были напряжены, возбуждены. Мимо него прошмыгнул один из послушников, Вульф, за ним бежал Вольф, и Сальвестро успел схватить его за рукав:

— Что происходит?

— Настоятель, — ответил побледневший Вольф.

— Он умирает, — добавил замыкавший шествие Вильф; глаза его были красными.

Троица поспешила прочь. Послышались крики, и все повернули головы в ту сторону. С другого конца двора, сопровождаемый Ханно — лицо у того раскраснелось от ярости, — спешил Герхард. Их мгновенно окружили другие монахи, но — нет, нет, пока еще нет! — отмахивался Герхард, жесты которого были вполне понятны. Сальвестро повернулся и ушел назад, в кладовку.

Миновал полдень. Даже Бернардо почувствовал, что происходит нечто странное, и собрался пойти на разведку. «А откуда они знают?» — спросил он, когда Сальвестро объяснил ему, что настоятель при смерти. Сальвестро не знал, что ответить, и, вспомнив Прато, сказал, что и ему самому лучше умереть здесь, на острове, где он родился, чем на овечьем рынке, превращенном в бойню. И тогда Бернардо осведомился: а какая разница? Он был мастером задавать такие вопросы. Какая разница? Мертвый — это мертвый. И все тут. Прошел еще час, и Сальвестро начал думать, что вряд ли сегодня удастся вернуть лодку, как вдруг в дверь просунул голову один из молодых монахов, имени которого он не знал. Монах сообщил, что братья Герхард, Ханно и Георг уже ждут и ему лучше поторопиться.

— Готовы?

— Нет.

— Подождите…

— Раз, два…

— Ннннн… Нет!

— Вот так?

— Опускай.

— О-о-ох.

— У-у-ух.

— …Три!

Сидя в лодке, Сальвестро смотрел на удаляющиеся спины монахов. Над ним тихо раскачивалась мачта. Он взялся за весла и начал выводить лодку в открытое море. Вскоре он был уже в пятидесяти ярдах от берега; лодку качало сильнее, чем когда-либо, насколько он помнил. Отсюда монастырь казался грудой цемента и серых камней, а церковь представлялась черной раной в ее середине. Орудуя одним веслом, он пытался повернуть на северо-запад, но лодка упиралась, не слушалась.

До него донесся вопль:

— Ты это куда?

Крик повторился вновь, в нем звучала все та же растерянность. Голос Бернардо. Он налег на весла: раз-два, раз-два… Когда лодку стащили к воде, Герхард похлопал Сальвестро по спине, но Ханно и Георг на него даже не смотрели — они вообще избегали его взгляда.

«Куда…» Раз-два, раз-два…

Но постепенно и крики, и земля остались позади, он оказался один в лодке, один в море, и, кроме ударов весел о воду, кроме всплесков, кроме скрипа уключин, кроме его собственного тяжелого дыхания, никаких других звуков не было. Стояла тишина. Не было и птиц в небе, а воздух расступался перед ним холодными колоннами. Смазанная линия берега слева от лодки медленно сдвигалась. Огромное плоское облако уходило к горизонту, на котором прорезалась тонкая красная полоска. Вскоре она стала розовой, а потом прорвалось солнце, темно-оранжевое, и облака сразу посинели. Скоро должно было стемнеть. Он приналег на весла.

Оловянная кружка и хлеб. Экскременты, размазанные по простыням. Вот так мы и умираем, подумал Ханс-Юрген.

Дважды Флориан доставал из дарохранительницы причастие. Дважды он пытался просунуть его настоятелю в глотку, и дважды настоятель его срыгивал. Дважды Флориан сам съедал выплюнутое тело Христово.

Перед рассветом в дверь постучались Герхард со своими людьми. Их натиск сдержали суровыми предостережениями и молитвами, однако Ханно проорал, что они еще вернутся.

Когда несколькими часами позже солнце окончательно поднялось, осветив келью недолговечными лучами, настоятель зашевелился — совсем как слепой червь, когда переворачивают камень, под которым он таится. Свет, казалось, отогнал реявшую в воздухе смерть. Флориан молился. Сам он пребывал в ожидании неведомо чего — то ли смерти старика, то ли ощущения, что свет отгоняет смерть. Йорг молчал, пока снова не заявились люди Герхарда.

— Займитесь своими делами, брат, — мягко сказал Йорг, преграждая путь Герхарду, позади которого, в проходе, толпились Георг, Ханно и все остальные.

На секунду Хансу-Юргену показалось, что они способны ворваться, просто оттолкнув приора; он даже увидел, как напрягся Йорг, словно бы прочтя это намерение в глазах Герхарда. Такое вполне могло произойти. И снова Ханно вопил, орал, рычал как безумный — они убивают настоятеля! — но Герхард повернулся на каблуках и пошел прочь. Этот шум и враждебность братьев, теперь неприкрытая, лишали Ханса-Юргена сил. Он уронил голову на руки. Когда же он последний раз спал?

Настоятель успокоился. Он то засыпал на несколько минут, то просыпался, и тогда его рвало, после чего он в изнеможении откидывался на подушки. Флориан снова попытался причастить его, теперь размочив облатку в вине, но настоятель не принял и этого.