О пользе проклятий - Оксана Панкеева

– Как ты? – неловко опустив глаза, спросила она.

– Уже хорошо, – ответил он и подвинулся. – Садись на кровать, поближе.

Она пересела на кровать и снова сочувственно на него посмотрела. Ничего больше не сказала, видно, не нашла, что сказать. Поправила халат, хотя это было и ненужно, и бесполезно. Во-первых, ничего предосудительнее ключиц из-под него не виднелось, а во-вторых Кантору хватило и этого. Он тут же невольно дорисовал себе всё остальное и с тихим ужасом почувствовал, что никакое сотрясение мозга не состоянии победить его проклятую кобелиную сущность, которая так неожиданно пробудилась от многолетнего сна и, видимо, не собиралась его покидать, поскольку выспалась на много лет вперёд. Небо, но не сейчас же! Хоть поговорить же сначала надо, как собирался! Объяснить, разобраться… не оставлять её в обидах и сожалениях, как выразился поэтичный Элмар. Не торопиться, не гнать, тактично выяснить, может ли она вообще взирать на такого горе-любовника без отвращения. А уж потом, как советовал внутренний голос, попытаться что-нибудь исправить… если она позволит. Договориться о встрече, навестить её… в более подходящем состоянии, чтобы не опозориться повторно… и убедить, что первое впечатление, которое она получила о мужчинах, не соответствует истине.

– Ты-то как? – спросил он.

Она чуть улыбнулась.

– Лучше, чем ты. Не сердись на Элмара, такой уж он… вспыльчивый.

– А ещё говорят, что мистралийцы – горячие парни… – тихо засмеялся Кантор и осторожно накрыл ладонью её руку. Не убрала, может все не так плохо… – А ты не сердись на меня. И ради всего святого, больше так не делай. Ни один мужчина того не стоит.

– Вот ещё! Ты тут вовсе ни при чём, так что не льсти себе.

– Не буду, – согласился Кантор. – А в чём тогда дело? Расскажи.

– Да не хочу я рассказывать. То Жак пристал, объясни, теперь ты, расскажи… Надоело всем объяснять и каждому жаловаться. Тем более, все равно это бесполезные разговоры.

– Вовсе не бесполезные, – возразил Кантор. – Тем более, мне не нужно пересказывать то, что ты рассказала Жаку. Мы оба знаем, как всё было на самом деле. Вот и скажи, что я напился, как свинья, накормил тебя наркотиками, затащил в постель, оттрахал в своё удовольствие, даже не подумав, что причиняю тебе боль. И когда я сказал, что не должен был этого делать, ты обиделась? А кроме того, я ещё и смылся, даже не сказав тебе «спасибо» за прекрасную ночь. Но это исключительно по причине похмелья.

– Ах, как же это недостойно! – тихо прыснула Ольга. Потом, спохватившись, пояснила: – Это Элмар всегда, как отмочит чего-то спьяну, вот так раскаивается. Надо же, как вы с ним похожи. Это потому, что вы оба воины, или ты всё-таки тоже принц?

– Я тебя не обманывал. Никакой я не принц. И разве сейчас я неправду сказал?

– Ну, это зависит от восприятия. Напились мы с тобой вместе, наркотики ты в меня силком не запихивал, и фиг бы ты затащил меня в постель, если бы я сама не хотела. И вовсе это не так больно, как рассказывают, особенно под таким наркозом. А вот «спасибо» мог бы и сказать, это единственное, что действительно правда. Если тебе так понравилось, как ты говоришь.

– Спасибо, – серьёзно сказал Кантор. – И все?

– На здоровье. А что ещё?

– И больше ты на меня ни за что не обижаешься?

– Да нет, с чего ты взял?

– Да в общем, было за что… – он не стал договаривать, поняв, что она действительно не сообразила, в чём причина его раскаяния. Ну, откуда она могла знать, как это должно быть… как это бывает… иначе? Это он, старый опытный ходок по дамам, лежит теперь и страдает, не зная куда деться от стыда, что протаскал девушку всю ночь и не доставил ей никакого удовольствия. Это его уязвлённое самолюбие напоминает ему ежеминутно, что он не прав, что он облажался, потерял квалификацию и все такое. А она даже не поняла, что именно было не так, решила, что так и должно быть… – Знаешь что, раз уж ты на меня больше не сердишься, ложись рядом, поболтаем лёжа. Я так хочу тебя обнять, а вставать боюсь. Ты не против? Или после той ночи больше не желаешь иметь со мной дела? Если нет, скажи, я пойму.

Она молча скользнула под одеяло и пристроилась рядом. Кантор обрадовано обнял её и легонько прижал к себе, стараясь не слишком резко вздрагивать, чтобы не пугать раньше времени.

– Ты сейчас… какой? – спросила она. – Обычный?

– Наверное. Не может же колдовство длиться так долго.

– Мрачный неразговорчивый тип?

– Он самый, – засмеялся Кантор. – А что, не похоже?

– Не очень. Ты меня разыграл?

– Нет. Я правда такой. Просто я очень рад тебя видеть… и в особенности ощущать. Страшно подумать, что я мог больше тебя никогда не увидеть. И как тебя угораздило… Если не из-за меня, тогда почему? Что случилось? Может, всё-таки расскажешь? Может, я смогу чем-то помочь?

Она вздохнула и начала рассказывать. О беспросветности жизни, о вечной тоске, об одиночестве и бессмысленности существования. О том, как её достало все на свете и как редко что-либо меняется. О том, что чужой мир, который поначалу казался сказкой, со временем стал до боли похож на её родной. О том, как часто ей хочется плакать без причины, и о своих стихах. О том, как она однажды напилась сама с собой у зеркала. Как не раз сидела за столом с пистолетом в руках, но так и не решилась. И наконец, о том, как однажды случилось нечто совершенно безумное и волшебное – хоть раз в жизни мужчина, который ей понравился, оказался свободен и ответил ей взаимностью, от чего она почему-то решила, что в её жизни что-то изменится, а наутро кончилась сказка и всё вернулось на свои места… И как раз в тот момент, когда ей захотелось никогда больше не видеть ни этого мира, ни какого другого, под руку попалась коробочка с шариками, от которых можно умереть быстро и безболезненно, не заляпав всю комнату кровью и мозгами.

Она рассказывала, негромко и сбивчиво, не поднимая головы, но не плакала при этом. Она лежала щекой на его плече, и он бы сразу почувствовал её мокрые глаза. Однако они были совершенно сухими.

Она рассказывала, а он слушал, по-прежнему обняв её и прижав к себе, и вспоминал, как это было у него. Было ведь. Недолго, совсем недолго, но было. И не раз. В камере следственной тюрьмы, когда казалось, что жизнь кончена, и он ничего не сделал только по причине глубокой апатии. В лагере, когда ему показалось, что лучше умереть, чем жить в таком дерьме, и он всерьёз подумывал о том, чтобы броситься под вагонетку… и не сделал этого, потому что его очень вовремя разозлили. Тогда, в горах, когда ему казалось, что после такого унижения жить вообще нельзя, но он был просто не в состоянии что-либо с собой сделать. И, наконец, в последний раз – здесь, в этой клинике, когда он понял, что с ним произошло и опять-таки подумал, что жить не стоит… и его опять вовремя разозлили…