Беспокойство - Николай Камбулов

Добрыня, лейтенант Туров поднимаются на крыльцо. У них свой разговор, Алешка улавливает лишь отдельные слова, и то невольно: ушел бы, да что-то удерживает. Вспомнил: полковник Тимошин обещал отцу путевку в Крым, на Черное море. Спросить бы — поедет отец или нет. Будто бы не собирается.

Все же спросить хочется.

— Добрыня… па-ап…

И потупил взор. А Добрыня смотрит на обелиск. Нет, Маняша, никуда я отсюда не уеду. Туров угадал Алешкины мысли:

— Василий Иванович, поезжайте! Сентябрь — лучший месяц для отдыха в Крыму, — и подмигнул Алешке: мол, не грусти, уговорим.

— А вы без меня как тут справитесь?

— Па-ап…

Добрыня Алешке в упор:

— Хочешь учиться в суворовском?

Алешка с минуту раздумывает: «Чего это вдруг Добрыня такое говорит?» Ехать насовсем с границы он не согласен, ни за какие коврижки, хоть и хочется щегольнуть брюками с лампасами и фуражкой с алым околышком: он втайне мечтал об этом.

— А потом куда?

— На границу…

А дядя Туров весело:

— На тех степях ЦецарскихСтояла застава богатырская.На заставе атаманом былДобрыня Василич.А податаманьем былАлешка, значит,Сын нашего коменданта.

— Это меня устраивает, — улыбнулся Алешка, улыбнулся впервые после схватки с Кайши. — Приветик, Добрыня!

И был таков!

Мелькнула яркая рубашонка в кустах, закачались ветки молодняка…

Добрыня от радости еле выговорил:

— Ожил… Ну что ты скажешь, Туров?

— Почти атаман. Не страшен нам, Василий Иванович, никакой гашиш…

— Это верно. Однако куда он помчался?

— Я привез новую служебную собаку. Алешка уже разнюхал, побежал посмотреть.

Добрыня задумчиво:

— Мечта моя — увидеть Алешку в форме пограничника.

И тайгу окинул широким взглядом, будто искал в суровой кипени лесных дебрей сына своего — взрослого, конечно, похожего на самого себя.

И тут полковник Тимошин подкатил на машине. Пристроился к Добрыне и Турову, тоже начал взглядом прощупывать молодой подлесок, как всегда по привычке это делают пограничники: у них такая работа, такая служба.

— Что там случилось? — наконец спросил Тимошин.

Добрыня доложил, что на участке комендатуры идет обыкновенная служба, происшествий не произошло. Тогда Тимошин сказал:

— Это хорошо. Так лучше, без выстрелов-то, — и на Добрыню посмотрел теплым, веселым взглядом. — Я к вам приехал с добрыми вестями. Только перед тем, как сказать о них, хочу поговорить с Алешей и той девочкой… Сашко, кажется, ее зовут? Позовите их ко мне.

— Сашко уехала, а Алешку сейчас поищем, — сказал Добрыня и распорядился найти.

В подлеске Алешки не оказалось. Туров заглянул в вольеру, думая, что сын коменданта возле нового молодого Дика. Нет, и там Алешки не было.

Нашли его на чердаке комендантского дома: у него там был свой штаб. Алешка сидел возле круглого окошка, за небольшим столиком и писал тете Лиде, Сашиной маме, письмо:

«Дорогая тетя Лида! Я пишу тебе не потому, что мне ужасно скучно без Сашко, а потому, чтобы вы не ругали ее за все, что у нас тут случилось. Во всем виноват я. Сашко думала, что мы играем, а я по-правдашнему мечтал поймать нарушителя границы — а вдруг попадется! Только я не знал, как трудно и опасно встречаться с настоящим шпионом. Но вы, тетя Лида, не волнуйтесь, ведь все прошло. Папа меня не очень ругал. Правда, в больнице он мне сказал: «Есаул, ты хоть теперь понял, что граница — это не игра?» Он сказал это дрожащим голосом, и я испугался потому, что так папа говорит, когда ему трудно. Он и о маме вспоминает с дрожью в голосе.

Пишу это письмо на чердаке. В круглое окно вижу тайгу. Тут столько рек, озер, грибов и ягод! И все это укрыто густым-прегустым лесом. Тетя Лида, как здесь хорошо! Пожалуйста, не ругайте Сашко, она нисколечко не испугалась. Тетя Лида, ведь такие, как наша Сашко, в войну ходили в разведку и им давали ордена. Я про это читал в книгах. Хорошие же пацаны были. Мне они очень нравятся. Честно говорю, тетя Лида, нравятся.

Сашко большой пограничный привет!

Н-ский район границы, 25 сентября».

Алешка вошел в штаб комендатуры солидно. Остановился посередине комнаты, в один миг обежал взглядом вокруг: Тимошин сидит на стуле папы, а отец у окна, руки по швам, дядя Туров и еще трое незнакомых офицеров рядком стоят, и Бабаев тут же. Алешка с достоинством спросил:

— Кто вызывал? Я пришел…

Все заулыбались, глядя на Алешку, на его выгоревшие волосы, спадавшие на глаза. Улыбнулся и Алешка, обнажая щербинку в зубах. Тут Тимошин не выдержал и как-то жалостно промолвил:

— Это что ж, Кайши зубы выбил?

— Он, — сказал Алешка и поплотнее сомкнул губы.

Тимошин поднялся и, шагнув к Алешке, схватил его на руки:

— Сынок… Ничего, ничего, Алешенька… Ты хороший хлопец, настоящий сын границы… Медалью тебя наградил Президиум Верховного Совета СССР за отличие в охране и обороне советской границы. — Он поставил Алешку опять на пол и сказал: — Прошу слушать Указ… о награждении…

Рядовой Бабаев, лейтенант Туров, подполковник Добрыня и еще восемь человек. Алешкину фамилию Тимошин прочитал последней и уже собирался лично поздравить каждого награжденного, как Алешка спросил:

— А Сашко?

Все переглянулись. Алешка повторил:

— А Сашко? — На глазах у Алешки накатывались слезы. И тут полковник Тимошин достал из своего портфеля красивую папку и, развернув ее, сказал:

— Школьницу Сашу Добрыня командование пограничного округа награждает грамотой и набором учебников по всем предметам… программы вплоть до десятого класса.

— Спасибо, — прошептал Алешка.

Он выскочил на улицу, бегом на чердак. Распахнул окно и в тайгу изо всех сил:

— Сашко-о-о! Тетя Лида-а-а! Вы еще про это не знаете…

Спал Алешка в эту ночь сном непробудным. Утром размечтался, вообразил себя идущим по Москве рядом с Сашко в форме суворовца. И за Сашко спросил:

— Алеша, эта медаль настоящая?

— Конечно! От имени Президиума Верховного Совета СССР вручил полковник Тимошин…

Василий Иванович Добрыня услышал его слова из кухни: он собирался ехать на дальний участок и писал записку Алешке, что́ покушать на завтрак. Он заглянул в спальню сына, тихонько, вкрадчиво. Но Алешка заметил и весело с кровати:

— Приветик, Добрыня!

И, подражая лейтенанту Турову, продекламировал:

— На тех степях ЦецарскихСтояла застава богатырская.На заставе атаманом былДобрыня Василия.А податаманьем былАлешка, значит,Сын нашего коменданта.

РАССКАЗЫ

СОЛДАТ ШУМАВЫ

— Пижма, ты уходишь?

— Ухожу, Марушка…

— Опять один? — Марушка потупила взор, словно хотела предупредить: видишь, скоро, скоро…

Он так и понял: «Боится Марушка за его, Пижмину, жизнь, боится сироту родить». На мгновение заколебался: «Она права, денька два побуду дома». На тумбочке лежала записка: «Пивичка пробовал «У двух кошек». Привет пражанам. Пижме две пули приготовил». Записку нашли на границе прибитой гвоздем к стволу сосны, отдали ему, Пижме: «Посмотри, Яноткино иль нет». Он определил: точно, его, но тут же про себя решил: «Самого Янотки у старой сосны не было, кто-то другой оставил записку». Осмотрел местность, следов не обнаружил: хитрит, бандюга, искать Янотку надо в другом месте, и быстрее, коли появились у него сообщники…

Марушка заметила колебания Пижмы, ей стало как-то не по себе: у мужа такое важное задание, а она своим страхом мешает ему, солдату Шумавы, оградить людей от наскоков Янотки. Среди молодых лесорубов, пришедших недавно в шумавские леса, то и дело вспыхивает паника — Янотка стреляет сразу из двух пистолетов: одинаково и с правой и с левой руки. А Пижма не боится этого бандита, и все верят, что именно так, и она верит, но ей все же спокойнее, когда муж дома, особенно сейчас… Она застегнула халат, заставила себя улыбнуться. Пижма подошел к ней, взял за руки. От него, как всегда, пахло лесом и еще чем-то знакомым, шумавским, не то горами, не то студеными ручьями, бегущими невесть откуда и куда…

— Иди, Пижма, мне не скоро, — прошептала Марушка и присела на диван, глядя в лицо мужу. Ему нравились ее глаза, очень спокойные и светлые, как полуденное небо Южной Чехии…

— Иди, — повторила Марушка, поднявшись, поправила на его плече перевернутую портупею от автомата-пистолета. — Горюшко мое, — подтолкнула она его в спину и отвернулась, чтобы не видеть, как он уходит. Оглянулась, когда скрипнула дверь, рванулась вперед, но поздно: он уже закрыл дверь. Марушка слышала его шаги, медленные и тихие: деревянная лестница, десять ступенек — скрип, скрип… И тишина…