Полынов уходит из прошлого - Александр Шейнин

Щербаков горько усмехнулся. Это сейчас показалось так же несбыточно, как если бы они решили своими силами изготовить самолет. Но мысль о крюках не оставляла его.

— Будем думать, — просто ответил он, — и будем искать.

У дома их встретил Александр Иванович.

— Прогулялись? — спросил он

— Да, — весело ответил Михаил, — замечательная прогулка.

— Устали?

— Что вы, Александр Иванович, я чувствую себя прекрасно. Какие изумительные места. Тут бы санаторий открыть.

— Ну, тогда за работу. Сегодня начнем убирать и сушить плоды.

— Есть убирать плоды, — шутливо ответил Щербаков.

Он не хотел показать, что у него творится на душе. Посмотрев на Полынова, Щербаков перевел взгляд на его сына. «Как они похожи», — подумал он.

Внезапно у него снова возник вопрос: «А сколько же лет Павлу?»

Воспользовавшись тем, что тот вошел в дом, Щербаков спросил у Полынова:

— Александр Иванович, простите за любопытство, сколько вашему сыну лет?

Тот внимательно посмотрел на Щербакова.

— А как вы полагаете?

— Не больше двадцати.

— Вот как? Это приятно слышать.

— Неужели ему больше?

— Да, — печально проговорил Полынов. — Гораздо больше.

Но появился Павел, и разговор оборвался. Полыновский календарь говорил о том, что Михаил находился в ущелье уже несколько месяцев. Там, в центральной части страны, видимо, началась непогода. В Москве, наверное, шли дожди, а здесь, в ущелье, по-прежнему было тепло, и пышно цвела зелень. Только вечера стали немного прохладнее, да чаще над вершинами гор поднимались белые, кружевные вихри.

Трое запертых в ущелье людей сняли первый урожай пшеницы и теперь готовились к уборке второго. Длинные вечера они проводили вместе на веранде, при свете неяркого, но не дымящего пламени, читали, беседовали, смеялись, а иногда и пели.

И Михаил несколько успокоился. О Лене он старался не думать. Если не сейчас, то еще через некоторое время, через полгода, год, она выйдет замуж и, возможно, как-нибудь вспомнит, что был какой-то Щербаков... А если она по-настоящему любит его? Но Михаил даже в мыслях не хотел требовать от девушки, чтобы она оставалась верной ему. Мало ли прекрасных людей, которых можно и есть за что полюбить. Только бы не вышла за Малинина. Не зависть и не ревность заставляли думать именно так. Просто он искренне хотел, чтобы Лена была счастлива, а Малинин, — в этом Михаил был твердо уверен, — не тот человек, который может принести счастье. Другими глазами, чем она, Малинин смотрел на жизнь, и рано или поздно это сказалось бы.

Впрочем, для чего об этом думать? Все равно он бессилен что-либо изменить...

Думать надо о другом: где и как найти выход из ущелья? Крюки? Чтобы сделать их, потребуется года два-три или больше, но ведь все равно другого выхода нет. Важно найти подходящий материал. Лучшим материалом казалось ему дерево. Древесины в ущелье сколько угодно. Ни одно из известных ему деревьев не годилось для этой цели. Однажды Щербаков увидел большие со шляпкой деревянные гвозди, служившие Полыновым для различных хозяйственных целей. По прочности они не уступали железным, не сгибались даже тогда, когда Михаил для пробы пытался вбить несколько штук в подножие горы.

— Павел, — поинтересовался Михаил у молодого Полынова, присутствовавшего при этом, — вы сами делали гвозди?

— Да, — ответил тот.

— Из какого дерева?

— Эвкалипта.

Вот оно что! Щербаков в первые же дни пребывания в ущелье обратил внимание на гигантские деревья, росшие недалеко от дома, достигшие, по подсчетам Михаила, около шестидесяти метров в высоту и пяти-шести метров в ширину. Гладкие стволы завершались зеленой, не дающей тени верхушкой. Вспомнил, он где-то читал, что древесина эвкалипта гораздо крепче дуба, тяжела, как железо, и не поддается гниению. В книге писалось, что эвкалиптовые мачты на кораблях выдерживают любые штормы.

Однако даже эвкалиптовые крюки в скалу не вобьешь; надо сначала сделать отверстия для них. Потребуются, кроме того, деревянные пробки; их придется вгонять в эти отверстия, а уже тогда забивать крючья в дерево. Долбить гнезда для пробок можно металлическими зубилами, которыми пользовался Полынов при обработке твердого камня, служившего ему при заточке различных инструментов. Эти зубила и два молотка Александр Иванович хранил в числе других вещей, захваченных им на Памир. Щербаков имел возможность убедиться в том, что зубила хорошо справляются со скальной породой.

После обеда, когда Павел ушел к себе в комнату отдыхать, Щербаков уселся на веранде за расчеты. Он хотел выяснить, какую длину и ширину должен иметь крюк, как лучше сделать пробки, в которые будут вбиваться крюки. Михаилу, инженеру по образованию, это не представлялось особенно трудным делом.

БЕСЕДА О ДОЛГОЛЕТИИ

В разгар работы в дверь постучали, на веранду вошел Полынов.

— Вы не спите? Заняты чем-то? — спросил он.

— Пожалуйста, Александр Иванович. Это не к спеху. Времени впереди много, — пошутил Щербаков.

— Не желаете ли пройти ко мне?

— С удовольствием.

В кабинете они уселись один против другого в плетеные кресла, накрытые чехлами из растительной массы. Полынов был, видимо, в хорошем настроении. Он смотрел чуть лукаво.

— Ну-с, молодой человек, так сколько вы даете моему Павлику лет?

— Я уже сказал, Александр Иванович, не больше двадцати.

— Это приятно слышать... Но ему гораздо больше.

— Сколько же?

— Представьте... Пошел тридцать второй.

— Тридцать второй! — воскликнул Щербаков.

Михаилу стало неловко за свое поведение. Ведь он относился к Павлу, как старший, несколько покровительственно, называл его Павликом... И Полынов это слышал.

— Мне думается, он и в пятьдесят будет выглядеть не на много старше, хотя в таком возрасте человека принято считать пожилым... А ведь это молодость.

— Молодость? — переспросил Михаил.

— Представьте, что так. Мы не привыкли к этому, потому что случаи человеческого долголетия, по крайней мере в мое время, были редки, являлись исключением. А они могут быть правилом.

— Что же для этого требуется? Спокойная жизнь?

— Здоровая жизнь, — поправил Полынов. — Вы инженер?

— Да.

— Тогда я вам объясню так. Самую выносливую машину, сделанную из крепчайшей стали, можно раньше времени вывести из строя излишней нагрузкой, неправильной эксплуатацией, частыми поломками. Верно? Человеческий же организм совершеннее любой машины, но он так же, как и она, требует к себе разумного, а не варварского отношения. Я вспоминаю свой родной город, рабочий люд его. Да так было по всей России... Человеческий организм подтачивали со дня рождения ужасными условиями жизни, вопиющей антисанитарией, вызывавшей многочисленные болезни. А изнурительный труд в затхлых, отравленных дымом и копотью помещениях, злоупотребление алкоголем — все это довершало разрушительную работу, в четыре — пять раз сокращало срок человеческой жизни. Вы сами понимаете, что у меня нет данных, относящихся к прошедшим последним сорока годам, но в свое время я собрал интереснейший материал о так называемой средней продолжительности человеческой жизни.