База-500. Смертельная схватка - Алекс фон Берн

— Не осмелюсь даже предположить, какие у вас на меня планы, господин Герлиак, — мгновение подумав, отозвался Клембовский. — Но я глубоко признателен вам за участие, и если мне не понадобится убивать или подводить кого — либо под виселицу, то можете на меня всецело положиться!

— У меня целый батальон людей, задача которых убивать и подводить под виселицу, — усмехнулся я. — Вы же помните, Клембовский, что я никогда не заставляю соловья кричать петухом.

Я расстался с Клембовским в хорошем расположении духа. У него явно рыло в пуху, и думаю, что документы фольксдойче — не единственная его афера здесь, в Вайсрутении. Тем лучше — он весь в моих руках!

Теперь я был готов к разговору с Мартой Редлих. Она была крепким орешком, эта девочка. Но со мной у нее не было никаких шансов: еще не увидев ее, я уже знал то слабое место, простое прикосновение к которому заставит ее согнуться от боли так, как не смогли это сделать изощренные мясники из команды Штрауха. И этим слабым местом, без сомнения, был ничтожный испуганный слизняк по имени Крыжевич.

Марта Редлих оказалась миловидной шатенкой лет девятнадцати: она и выглядела на столько лет, несмотря на то, что с ней плотно поработали люди Штрауха Видимо, Штраух боялся, что хрупкая девушка может неожиданно помереть во время допроса, и дал команду особенно не усердствовать: разумеется, следы побоев присутствовали, но полной потери человеческого облика, характерного для «особого обращения», не было и в помине. Ну, что же, это хорошо! Это обнадеживает: значит, она еще в состоянии адекватно оценивать реальность.

Я начал с обычного уточнения биографических подробностей. Родилась 2 марта 1923 года в Берлине, родители рано умерли, и она их не помнит; воспитывалась у дальних родственников матери в поместье Редлихов под Острудой; родственников не видела с осени 1939 года, когда вместе со своим возлюбленным, польским «жолнежом», бежала на Восток с отступающими войсками Речи Посполитой. Добежала до Волковыска, где большевики арестовали ее возлюбленного, — и больше она его не видела. Потом пришли германские войска, надо было как — то жить, — и тут возник отец возлюбленного, предложивший работать на польских партизан. В итоге она оказалась агентом одного из подразделений Армии Крайовой, действовавшего на Кресах Всходних.

А что, если этот самый «отец» на самом деле работал на НКВД? Зачем Армии Крайовой внедрять своего агента в штаб СД Минска, когда гораздо полезнее для них Редлих оказалась бы в управлении СД Варшавского дистрикта? Хм…да и был ли он, этот «отец»? Может, она просто не хочет вдаваться в подробности и кого — то покрывает?

Впрочем, в сложившихся обстоятельствах для меня такого рода загадки не представляли интереса. Я уже отвел Марте Редлих в своих планах конкретную роль, и меня интересовало лишь одно: насколько хорошо она сумеет справиться с этой ролью. То, что ей придется играть определенную мною роль, я нисколько не сомневался: более десяти лет работы в полиции и СД выработали во мне нюх на такие вещи.

— Мне поручено провести дополнительное расследование в отношении вас, фройляйн Редлих, — сказал я. — Я СС-штандартенфюрер Герлиак и в ближайшее время буду единственным связующим звеном между вами и остальным миром. Я внимательно изучил ваше дело и боюсь, что пресловутое «ближайшее время» окажется весьма маленьким промежутком — не больше недели между нашей сегодняшней беседой и виселицей.

— Вы хотите меня запугать? — равнодушно улыбнулась Редлих. — Вряд ли получится. Вы видите по мне, что меня уже пробовали запугать, били и пытали… У них ничего не получилось. Почему вы думаете, что у вас получится?

— Фройляйн Редлих! Вы думаете, что вас пытали?! — саркастически воскликнул я. — Уверяю вас: с вами просто побеседовали, а… э-э… небольшое физическое воздействие применили лишь для того, чтобы вы поняли: все очень серьезно. Впрочем, что я вам говорю… Идемте!

Я вывел фройляйн Редлих в коридор.

— Ведете меня пытать? — с презрением осведомилась она. — Сами не хотите пачкать руки и передадите меня своим подручным?

— Нет, милая фройляйн, — ласково ответил я. — Я всего лишь хочу вам показать, как выглядят те, кого действительно пытают.

Я довел Редлих до самого дальнего помещения подвала и приказал дежурному надзирателю открыть камеру. Пока тот возился с замком, я закурил сигарету, чтобы хоть как — то противостоять волне чудовищного зловония, хлынувшего из — за скрипучей двери.

В камере находилось всего трое заключенных, но они как нельзя лучше подходили для иллюстрации того урока, который я собирался преподать фройляйн Редлих.

Первый молча сидел в углу и смотрел в одну точку. На его лице были видны следы побоев, но лицо еще не перестало быть тем, что принято называть лицом: еще можно было узнать человеческие черты.

Второй лежал рядом с первым на куче тряпья и стонал. Он лежал лицом вниз, и было видно лишь его спину и ноги, покрытые обрывками одежды. Спина несчастного превратилась в сплошной кровоподтек.

Третий лежал на куче соломы, пропитанной засохшей кровью и экскрементами. Следов одежды на нем практически не наблюдалось, да и сам он был больше похож на кровавый кусок мяса. Он не стонал, и было похоже, что он уже умер: хотелось бы надеяться, что Небеса сжалились над ним и послали избавительную смерть.

— Вот, фройляйн Редлих, — сказал я, выпуская клуб дыма и стараясь вдыхать именно его: все остальные ингредиенты местной атмосферы вдыхать было решительно невозможно. — На примере этих троих вы можете наблюдать последовательные стадии допроса с пристрастием. С первым только начали работать, а последний уже прошел все. Запомните, и идемте!

Я бросил сигарету на пол и вытолкал Редлих из камеры. Сидевший в углу стремительно бросился к окурку, схватил его и жадно затянулся: его пока еще не покинули человеческие чувства, чуждые двум остальным, низведенным до уровня раздавленных червяков.

В коридоре фройляйн Редлих решительно освободилась от моей хватки и презрительно произнесла:

— И вы хотели меня этим запугать?

— Нет, я всего лишь хотел показать, что ожидает господина Крыжевича, — холодно уточнил я.

Редлих сразу обмякла и с отчаянием воскликнула:

— Но что вы хотите от него услышать? Ведь он ничего не знает!

— А вот как раз это ничего не значит, — вкрадчиво ответил я. — Вы кое — что знаете, а Крыжевич — всего лишь инструмент для развязывания вашего милого язычка. Надеюсь, вы все поняли и потому перейдем к делу.

Не давая Редлих опомниться и не слушая ее сбивчивых возражений, я затащил ее обратно в кабинет, усадил на стул и продолжил давление.