Низшая раса - Калашников Максим

"В то время был большой спрос на описание жизни трущоб, и я печатал очерк за очерком, для чего приходилось слоняться по Аржановке и Хитровке. Там я заразился: у меня началась рожа на голове и лице, температура поднялась выше сорока градусов. Мой полуторагодовалый сын лежал в скарлатине, должно быть, и её я принёс из трущоб. На счастье, мой друг доктор А.И. Владимиров, только что окончивший университет, безвыходно поселился у меня и помогал жене и няне ухаживать за ребёнком. У меня рожа скоро прошла, но тут свалилась в сыпном тифу няня Екатерина Яковлевна, – вошь я занёс, конечно, тоже с Хитрова рынка…" – свидетельствует Владимир Гиляровский. Причём рассказывает он это о Москве конца 1880-х годов.

Но это ещё цветочки. В старой Москве вас могли ограбить догола ночью. Пристукнуть – и труп спустить в уличный колодец, ведущий в текущую под землёй в трубе (с екатерининских времён) Неглинку. В районе Трубной площади бытовала масса самых грязных притонов и борделей. Здесь неосторожного могли запросто опоить снотворным, обчистить – и выбросить на улицу, а то и в ту же Неглинку. Когда эту речку в трубе чистили, то часто находили в ней человеческие кости. Неглинка в дождливое время из-за хронической засорённости трубы периодически затапливала Неглинный проезд, одноимённую улицу и часть Трубной площади, причём вода заливалась в окна первых этажей домов. (Окончательно проблему Неглинки решат лишь при Сталине.) Нормальных канализации и водопровода в Москве до советских времён просто не имелось. Богатые домовладельцы, чтобы не вывозить фекалии, мочу и нечистоты из своих сортиров бочками, тайно прокладывали в Неглинку подземные стоки, а уж Неглинка всё это выносила в Москву-реку. Как всё это воняло – рассказывать не надо.

Особенно страшным был выходящий на Цветной бульвар Малый Колосов переулок, переполненный заведениями с красными фонарями и грязными притонами. Именно здесь любили опаивать сонным зельем, подчас – насильно. Таиланд, как говорится, отдыхает. Только красные смогли свести с тела Москвы эти гнойные язвы.

А Охотный Ряд, где ныне, в здании сталинского Госплана СССР, угнездилась Госдума РФ? В старой Москве это было средоточие мясных и рыбных лавок. Страшная вонь, полчища крыс, дикая антисанитария царили здесь. В лавках – некрашеные стены, пропитанные кровью, кучи куриного помёта, крысы, перья, мясники в грязных фартуках и с нечищеными ножами. Рядом – ямы, до краёв наполненные нечистотами и отбросами. У стен – навалы из навоза и гниющих кишок забитых животных. Здесь же – полуразвалившиеся сараи, где сложены гниющие шкуры, хлевы. Настоящая грязная и вонючая Азия в самом сердце древней русской столицы! Всё это позорище ликвидировали при Сталине, построив на месте сего романовского "кишлака" красивейшее здание гостиницы "Москва". Разрушенное, блин, представителями низшей расы в 2003 году и заменённое потом новоделом в исполнении "узбек-таджикстроя". Господи, какие интерьеры, какие мозаичные панно были уничтожены тогда, в 2003-м! Видимо, нынешнюю низшую расу просто корёжит от вида всего советского, великого. Вот она и уничтожает всё, что осталось от СССР, под любым предлогом.

Но мы отвлеклись от главной темы. Даже в Москве, при поздних Романовых, был сущий Восток, причём в самом центре города, не считая Марьиной Рощи, Хапиловки и прочих окраин. Даже не Бухара, не Ташкент, а кишлак, подобие самых грязных трущоб нынешнего третьего мира. Посмотрите на фотографии торговцев в старой Москве. Они носят на голове и лотки с арбузами, и решёта с ягодами, и кувшины с лимонадом. Ну сущая тебе Нигерия пополам с Чадом!

А если взять Питер тех же времён? Он, увы, не знал своего Гиляровского. Но кое-что продемонстрировать можно. Например, открыв книгу "Капитальный ремонт" Леонида Соболева – человека из того времени, хорошо знавшего то, о чём пишет. Вчитаемся в его описание Петербурга 1914 года.

"…Столица прикрывала гранитом и мрамором свою неистребимую российскую вшивую грязь, нищету, невежество и крепостническое самоуправство. Облицованные гранитом каналы её воняли страшной устойчивой вонью обывательских клозетов. Великолепная Нева поила острова и окраины неразбавленной холерной настойкой, очищая фильтрами воду только для центральной части города. Под безлюдным паркетным простором барских квартир сыро прели в подвалах полтораста тысяч угловых жильцов с кладбищенской нормой жилплощади в один-два метра на душу. Двадцать две тысячи зарегистрированных нищих украшали своими лохмотьями паперти соборов, в которых на стопудовых, литого серебра иконостасах выглядывало из-за колонн драгоценной ляпис-лазури невыразительное лицо царицы небесной, окружённое сиянием из самоцветных камней стоимостью в сто тысяч рублей…"

Скажете, зло написано? Не спешите с выводами. Дело в том, что жилищная проблема в обеих столицах царской России была страшенной. А. Купцов, при работе над книгой "Миф о красном терроре" перевернувший гору статистических изданий ещё царских времён, приводит красноречивый факт: в Москве 1910 года 25% населения размещались в "квартирах" в одну комнату со средним числом обитателей в такой комнате в 6,5 человека. Внаём сдавали даже не комнаты, а углы и койки. Отдельная квартира в той стране была роскошью для немногих: в 1911 году квартирный налог в Российской империи платило всего 650 тысяч человек! Все остальные снимали жилплощадь у квартирных владельцев. При этом съём квартиры в Москве или СПб. стоил в 1910-е годы от 300 до 600 рублей в год. При том, что дневные заработки рабочего были намного меньше среднедневной платы за полноценное жилище. Например, рабочие-металлисты получали 93 копейки в день, химики – 69 копеек. Потому и вынуждены были жить по углам, снимать сырые подвалы и каморки, существовать в заводских казармах. Комнату-то можно было и за 8 рубликов в месяц снять. Самого понятия "квартира" в нынешнем понимании этого слова для многих просто не существовало. Ну, снимал человек квартиру в доме, принадлежащем купцу, и в своей квартире на условиях субаренды сдавал внаём комнату – семейной паре, две койки – мастеровым, полуподвал – прачке для житья и работы. В провинциальных городах было ещё хуже…

Так что, читатель, для миллионов русских, что после 1917 года стали жить в коммунальных квартирах, такие жилищные условия казались просто раем небесным по сравнению с каморками, углами, подвалами да койками.

Нынешние почитатели "России до 1917 года" плохо представляют себе ту дикость, в которой жила основная масса русского населения. Зачем за примерами далеко ходить? Сколько раз – уже в советские времена – кулаки ломали и сжигали тракторы, объявляя их "антихристовыми машинами"? А сцена из "Тихого Дона" Шолохова, где над станицей пролетает аэроплан? Помните: там старуха при виде самолёта вопит: "Ой, смертынька моя пришла!", валится на землю и напускает лужу мочи от страху? Могу напомнить рассказ Антона Павловича Чехова "Злоумышленник", где полиция ловит крестьянина, откручивающего гайки с болтов, соединяющих рельсы на железной дороге. Он использует их в качестве грузил для рыбалки, и ему даже в голову не приходит, что таким образом он может вызвать катастрофу поезда. Между тем это не вымысел Чехова: прототипом такого горе-рыболова послужил подмосковный крестьянин Никита Пантюхин. Великий мастер ловить налимов, он-то и откручивал гайки с путей. Делал он это от страшной бедности: не было у него денег на покупку свинца для отливки грузил. На ноге у крестьянина была многолетняя гниющая язва (что-то вроде туркменской пендинки). Лечил её крестьянин, прикладывая к ней ил из омута или пруда, а то и нюхательным табаком посыпая. Когда Чехов (а он был врачом по профессии) осмотрел язву и прописал нужную мазь, Никита отказался её использовать. "Зря деньги не плати, а что мазь эта стоит, мне отдай деньгами либо табаку нюхательного купи: табак червяка в ноге ест". А когда ему сказали, что его гаечный промысел чреват большой бедой, Никита с детской непосредственностью ответствовал: "Нешто я все гайки-то отвинчиваю? В одном месте одну, в другом – другую… Нешто мы не понимаем, что льзя, а что нельзя?"