Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

Константин Федорович повторил вопрос. Зимин невнятно качнул головой, взгляд его скользнул в сторону, в глазах загорелась тревожная осмысленность, казалось, он стал вспоминать что-то или судорожно соображать, что ответить: неестественно расширенные зрачки носились, точно сошедшие с ума ходики, по глазному яблоку туда-сюда, туда-сюда.

– Я не умею ею пользоваться… – наконец выдавил Зимин, поднялся и кое-как сел, привалившись боком к стене. – Все было будто во сне, в ядовитом тумане. Я вязал узел, у меня никак не выходило… Это все, что я помню.

– Это вполне может быть, – кивнул начальник милиции. – Самоповешение – дело такое, не только память отшибает, коли, конечно, удалось спастись, но и вовсе дураком может оставить. Вы должны были подумать об этом, Зимин, – Плясовских многозначительно постучал себе по виску, – прежде чем лезть в петлю. Был у меня один такой, до сих пор его матушка с ложки кормит, а сам-то он пятидесяти годков от роду. Другой помер от разрыва трахеи после того, как его с одежного крючка сняли. Цельную неделю промучился. Неудавшиеся самоубийства, по статистике, чаще удавшихся случаются. И узла завязать не могут, и веревки хорошей подобрать, тьфу на вас.

Ворча, начальник милиции принялся собирать охапками отпечатанные на машинке листы и аккуратной стопкой укладывал их на конторку, рядом с машинкой. Глянул во двор за подоконник, увидел, что часть рукописи бесхозно гоняет ветер – непорядок. Спохватился и со словами «Домейко, а ну-ка пойдем на задний двор…» вышел.

Грених дождался, когда шаги Аркадия Аркадьевича затихнут на лестнице, быстро закрыл дверь и повернул ключ в замочной скважине.

– А теперь живо мне говорите, что сегодня ночью здесь такое произошло? – Он схватил Зимина за ворот толстовки, да так сильно, что та треснула по швам.

Зимин весь съежился, глаза зажмурил.

– Я не помню, – взмолился он. – Как вешаться хотел, помню… Его лицо помню, но как в тумане – белое, что простыня. И голубой шелк сюртука… Он сидел спиной. И все неотступная мысль перед смертью мучила, что хотел вырваться из петли, но меня насильно в ней удерживали.

– Хотите сказать, что сегодняшней ночью к вам являлся Кошелев и помог вам голову в петлю сунуть? – Грених потянул воротник сильнее. Зимин в ответ еще больше съежился. Видно было, силится вспомнить хоть что-то, но как будто не может. Заметив, что причиняет несчастному еще больше страданий, ведь тот повредил шею, Грених выпустил ворот.

– Я и хотел бы на ней работать, но никак не выходило, – тихо молвил секретарь. – У нас ни печатной машинки в конторе никогда не было, ни машинистки не приглашали, все я сам делал, вручную. Мне показали, как бумагу в каретку вставлять, а дело все равно дальше строчки не пошло. Не моя это рукопись. Не моя…

Грених поднял один из верхних листов, пробежался глазами.

– Отчего вы здесь? Отчего дурью всякой маетесь, в то время как Офелия в Белозерск давно уехала! Судьба вас к ней сама подвела, путь расчищен, ни мужа теперь, ни отца.

В глазах Зимина застыло такое страдание, с лица сошла краска.

– Она меня прогнала, – с большим трудом выдавил он.

– Прогнала? – Грених сузил глаза в предчувствии, что тому есть что поведать. – За что?

Он молчал, затравленно глядя в сторону.

– За что она вас прогнала? – Грених больно сжал его плечо, но тот попытался вывернуться, не получилось, пальцы сжали сустав с такой силой, что Зимин только рот раскрыл и побледнел. – За что? Говорите!

– За то, что преосвященному Михаилу поведал на исповеди давеча, – выдавил он, глядя в тяжелые, мрачные глаза профессора. – И ей тоже сказал… Я что же, думаете, не помчался к ней тотчас же, как узнал о ее несчастье? Понесся как оголтелый. Но черт меня дернул признаться в грехе… А мы венчаться хотели, как в старину, в нашем храме, и чтобы отец Михаил обряд провел. Не смотрите на меня так! Вы можете сколько угодно быть советским человеком и не верить в небесные силы. А я в Бога веровал и верую!

– Не юлите, Зимин, – нетерпеливо бросил Константин Федорович. – Что за грех?

За окном слышались голоса начальника милиции и Домейки – оба гонялись за неведомой рукописью, гулко отскакивали звуки их шагов от стен двора-колодца, лаяли собаки, завывал ветер.

– Кажется, убил я…

– Кого? – Грених выпустил его.

– Он отнял у меня Офелию… – воскликнул Зимин, инстинктивно отползая к стене. – Но я простил. Он нарочно! Ворвался в наши отношения с Лией, как медведь, принялся топтать наши чувства. А ведь когда-то нас связывала крепкая дружба… – заплетался Зимин. – Я все старался убедить себя, что она за него из жалости пошла, ведь он мог в любую минуту повалиться в приступе. И привело это к чему? К ЗАГСу! Но я простил, все простил…

– Что за грех? – процедил Грених. – Кого вы убили?

– Я, когда услышал, что его нашли мертвым… Я… я не поверил. Так внезапно! И после нашей с ним ссоры. Он будто все подстроил. Он нарочно раздразнил меня в тот вечер при вас. Разве вы этого не видели? Не видели, как он паясничал, кривлялся? А потом его эта записка… Наглотался чего-то и нарочно уснул.

– Как вы узнали о записке?

– Утром я пришел в трактир, Вейс сказал. И я сразу же бросился к отцу Михаилу, мы насилу успели… бежали через лес, кладбище… И успели! Ваш скальпель уже был занесен над ним…

Зимин извернулся, чтобы плечом стереть выступившую на висках испарину. Его трясло мелкой дрожью, как человека, который вынужден спасаться ложью.

– И там, в леднике, весь этот разговор… Все кругом готовились к похоронам, а он меж тем был жив. Жив! Я это точно знаю. Знал… Я видел, как он падал в приступе в детстве. Таким же был белым, неподвижным… Дня три полежит и поднимется. Ему только надо было помочь, понимаете? Он сам не смог бы. В детстве его всей семьей, всем городком нашим отхаживали. Лежал он в постели, обложенный подушками, а не в леднике. Я ходил к вам в надежде, что вы поможете его привести в чувство. Но вы холодно отказали. Сами меня заставили поверить, что он живой, сами же и отказали! И вот его отпевают, его хоронят, земля ком за комом сыплется на крышку гроба. Глухой звук падения комьев на доски отзывается в моей голове, как канонада. Мы закопали его живьем. Прежде лежал на подушках, и мать его над ним молитвы читала, а теперь бросили в сырую землю. Я всю ночь из-за этого глаз не сомкнул, мучился,