Москва, Токио, Лондон - Двадцать лет германской внешней политики - Герберт Дирксен

Когда Столыпин был убит в киевской опере, он был убит не революционером-одиночкой, желавшим освободить Россию от преступника, но тайным агентом полиции, который хотел спровоцировать правительство на принятие определенных репрессивных мер в отношении революционного движения. Когда один из моих предшественников в Москве граф Мирбах был убит в 1918 году, сей акт был совершен отнюдь не твердокаменным большевиком, ненавидевшим представителя реакционной милитаристской Германии, но злейшим врагом большевистского правительства, социал-революционером, чьей целью было свержение советского строя, поскольку он рассчитывал, что на убийство своего представителя германское правительство отреагирует объявлением войны Москве.

Сама идея заговора против моей жизни не была для меня новостью, поскольку я часто получал письма с угрозами, особенно, что казалось довольно странным, после заключения кредитного соглашения. Анонимный автор писал, что за машины, покупаемые в Германии, будет заплачено русским зерном и что в результате в России появится еще больше голодающих. Таким образом, когда этот человек, Штерн, предпринял свою попытку убрать Твардовски, моей первой мыслью было, что какой-то недовольный гражданин намерен поставить свое правительство в трудное положение. Я еще сильнее убедился в этом, когда стало известно, что Штерн был исключен из Komsomol'a - коммунистической молодежной организации, и что это была озлобленная личность, которой с самого начала было трудно управлять.

ГПУ в своем расследовании исходило из этих фактов, однако был в этом деле еще один - и довольно важный - запасной путь, по которому пошли компетентные органы. Они обнаружили, что в этом заговоре участвовал второй человек, по фамилии Васильев. И Штерн, и Васильев тщательно подготовились к своей акции и в течение нескольких недель следили за всеми посетителями посольства из окна здания, расположенного как раз напротив нашего посольства в Леонтьевском переулке. И особенно внимательно изучали они мои Привычки, и в частности время моего прибытия в офис и отъезда с работы. И лишь благодаря тому, что в ту роковую субботу я уехал из посольства на десять минут раньше, чем обычно, я остался жив.

Однако ГПУ считало, что здесь замешано еще и польское посольство. Факт этот был якобы установлен, и потому мне сообщили, что и Штерн, и Васильев поддерживали связь с польским посольством и антигерманскими кругами Польши.

В дальнейшем было заявлено, что в качестве посредника выступал шофер, возивший Твардовски, поляк, работавший в посольстве на протяжении десяти лет. Таким образом, мотив, которым руководствовались оба преступника, был ясен: путем убийства посла они хотели втянуть Советский Союз в конфликт с Германией и были поддержаны в своих действиях антигерманским подпольным движением в Польше.

Я энергично протестовал против попытки втянуть нашего шофера-поляка в это явно состряпанное дело, поскольку знал, что он был надежным и порядочным парнем. И я проследил, чтобы подобные утверждения были отброшены. Более того, я не поверил и в историю о польском заговоре и сразу нанес ответный визит своему польскому коллеге Патеку, который посетил меня в этой связи.

Совершенно по-иному о подоплеке этого покушения было рассказано в книге германского коммуниста по фамилии Альбрехт, идеалиста, много лет проведшего в России. Он служил Советскому Союзу на неполитическом посту - в качестве инспектора лесного хозяйства. Лишившись иллюзий и почувствовав отвращение, он, подобно многим другим немецким коммунистам, вернулся в свой старый фатерланд и написал интересную и разоблачительную книгу размером около 600 страниц под названием "Предательство социализма".

Альбрехт утверждает, что он получил из первых рук информацию, касающуюся заговора Штерна - Васильева от сидевшего с ними в тюрьме приятеля. Согласно этой версии, Коминтерн считал, что ситуация в Германии созрела для революционного переворота, и рассматривал убийство германского посланника в Москве в качестве лучшего способа вызвать в стране кризис. Переоценивая важность, придаваемую в Германии фигуре посла, коммунисты решили, что на это преступление германское правительство немедленно ответит разрывом дипломатических отношений, с Советским Союзом. Они были уверены, что германский пролетариат, разгневанный подобным оскорблением, поднимется, как один человек, и освободит себя от оков Веймарской республики.

И хотя подобная версия звучит довольно фантастически, она, конечно, характерна для извилистого мышления этих людей. Мой коллега, неплохо знакомый с практикой ГПУ, заподозрил неладное, когда я сказал ему, что машина ГПУ случайно оказалась на месте происшествия, поскольку не был уверен, не является ли подобное совпадение частью заговора.

Кульминация события, а именно - суд над Штерном и Васильевым, также поставила несколько трудных вопросов. Narkomindel очень желал, чтобы я побывал на суде. Но я не был готов легализовать этот процесс своим присутствием. Хотя в то же время чувствовал своим долгом подчеркнуть значение, которое германское правительство придавало должному ведению судебного процесса, и потому не мог его совсем проигнорировать. Я решил посетить ту часть его, где в заключительном судебном заседании должен был рассматриваться иностранный аспект дела.

Шоу - ибо только так я смог бы охарактеризовать это - отличалось идеальной постановкой. Председателем суда был Ульрих, тогда как пресловутый Крыленко выступал в роли прокурора. Вышинский на этот раз занимал скромное место наблюдателя.

Все шло по плану - по советскому плану. На вопросы давались ответы без запинки и колебаний, и было очевидно, что каждый знал свою роль наизусть. Но один сбой все же произошел, когда Штерну был задан некий вопрос, на который он ответил слегка запинаясь. После чего замолчал и сболтнул, не подумав, следующую фразу: "Я должен сказать здесь, что во время предварительного следствия со мной обращались совсем не на европейский манер". Он имел в виду пытки, которым был подвергнут.

Судьи и прокурор были ошарашены, и Ульрих объявил перерыв на 20 минут. Когда Штерн вернулся на скамью подсудимых, он отвечал на все адресованные ему вопросы без каких-либо задержек и строго согласно плану. Во время перерыва удалось уладить возникшую проблему. Оба обвиняемых были приговорены к смерти и, как пишет Альбрехт в своей книге, казнены.

Но даже после суда количество поступающих мне писем с угрозами не уменьшилось. Спустя несколько дней я получил одно, в котором неизвестный, очевидно из добрых побуждений, предупреждал, что против меня замышляется новый заговор. Поскольку попытка убить меня с помощью оружия не удалась, автор намекал, что на следующий раз заговорщики воспользуются бомбой. Но все обошлось.

Дело это оказало заметное воздействие на нашу повседневную жизнь, а именно: ГПУ стало еще более строго и внимательно следить за каждым моим шагом. Тайная полиция с радостью ухватилась за представившуюся ей возможность отказаться от тайной слежки за передвижениями дипломатических представителей и теперь даже не делала попыток скрыть свою деятельность. Под предлогом того, что после покушения на жизнь Твардовски сотрудникам посольства необходима более эффективная защита, послов стали сопровождать одетые в штатское агенты полиции в "форде". Стоило мне, отправившись на прогулку, остановиться, как пассажиры "форда" делали то же самое и окружали меня более или менее незаметно. Они сопровождали меня в моих поездках, а когда я охотился на Северном Кавказе, настояли на том, чтобы быть рядом. Когда мне удавалось убить зайца, они восторженно восклицали: "Isklyuchitelno udachno!" ( "Исключительно удачно!") И когда в 1933 году русско-германские отношения стали напряженными, ГПУ, ссылаясь на якобы враждебное отношение к немцам со стороны общественного мнения, стало использовать для слежки за мной уже два "форда", набитых людьми в штатском.

Второй период в Москве

Второй период моей миссии в Москве продолжался с осени 1930 года по 30 января 1933 года. Он начался с переговоров о создании согласительной комиссии, которая должна была бы улучшить удручающе скверные отношения между двумя странами, и достиг кульминации в ходе визита германских промышленников в Советский Союз, и политического и экономического успеха этого визита. Несмотря на то, что последствия этого визита еще сказывались, политическая обстановка в стране являла первые признаки коллапса. Трудно было бы назвать точную дату или определенную причину возникновения этой напряженности.

В высших сферах Германии произошли важные перемены. Министр иностранных дел Куртиус стал жертвой попытки заключить таможенный союз с Австрией, хотя и он, и австрийский канцлер Шобер действовали совершенно искренне и открыто, но последовала незамедлительная и острая реакция со стороны французского правительства. И потому пост министра иностранных дел оставался вакантным до 1932 года, когда герр фон Нейрат стал членом кабинета фон Папена. До его назначения в роли министра иностранных дел выступал сам канцлер Брюнинг. Он приобрел славу и известность во всем мире за свою политическую прозорливость, смелость, верность принципам и, главное, за свой гуманизм и глубокую религиозность, которые и руководили всеми его поступками. Но времена были слишком тревожными, политическая ситуация дома слишком запутанной, а его собственная умеренность слишком ярко выраженной, чтобы он мог уделять иностранным делам нечто большее, чем поверхностное внимание.