Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней - Стефан Газел

Я был вынужден согласиться, да и кто бы отказался от перспективы провести ночь в уютном гнездышке из сена, вместо того чтобы дрожать, умирая от холода, в сугробе. Сташек услышал сквозь завывание ветра лай собаки. Я, честно говоря, ничего не слышал.

– Это там, – сказал Сташек, – пошли!

Спустя полчаса впереди показалась ферма. Мы не видели собаку, зато она, почуяв незваных гостей, стала рваться на цепи и бешено лаять.

– Давай обойдем ее с подветренной стороны, – подергав за рукав Сташека, чтобы привлечь его внимание, проговорил я ему прямо в ухо.

Мы быстро сняли лыжи и, держа в поле зрения смутные очертания дома и сарая, перелезли через забор, прошли по небольшому саду и вышли с подветренной стороны. Собака успокоилась, и мы смогли подойти к сараю. Он был деревянный, с соломенной крышей. Рядом с сараем намело огромный сугроб, куда мы воткнули лыжи и палки. Сарай оказался не заперт. В одном углу хранилось зерно, а в другом – клевер и сено. Мы сделали в сене углубление, достаточное, чтобы разместиться там вдвоем вместе с рюкзаками, и замаскировали вход. В полной темноте с жадностью доели остатки еды.

– Жалко, что нам нечем запить, – сказал Сташек. – Страшно хочется пить.

– Мне тоже. Эх, сейчас бы кувшин теплого молока!

– Я уверен, что в доме у них есть молоко, – вздохнул Сташек.

– И ты считаешь, что украинцы предложили бы нам молоко?

– Как ты определил, что в доме живут украинцы, по лаю собаки?

– Я бы предпочел не выяснять, кто на самом деле здесь живет, – ответил я. – Уверен, что девушки не ошибались, когда рассказывали нам, что во всех этих деревнях живут украинцы.

Из дома не доносилось ни звука, поэтому определить национальность живущих в нем людей не представлялось возможным. Нам было тепло в нашем убежище, мы поели, и, похоже, ветер стал стихать. Значит, завтра нам будет легче идти.

– Мы должны выйти засветло, – предупредил я Сташека. – Так что разбуди меня, если проснешься первым.

– Хорошо. Я умею просыпаться в назначенное время. Давай я разбужу тебя в пять часов.

– Отлично. Значит, в пять. Согревшись, мы почти мгновенно уснули.

Я крепко спал и отлично выспался, но все впечатление от прекрасно проведенной ночи испортило пробуждение. Я услышал голоса, доносившиеся снаружи, и, раздвинув сено, понял, что на улице уже ясный день. Мы проспали.

Сташек тоже проснулся и с напряжением вслушивался в голоса. Говорили двое мужчин, а скоро к ним присоединилась женщина. Метель замела наши следы, но они нашли в сугробе у сарая наши лыжи. Разговор шел на украинском языке.

– Они наверняка внутри, – заявил один из мужчин. – Беги к Михайло и скажи, чтобы он захватил с собой сечевиков[11], а мы пока постережем здесь, чтобы они не сбежали.

«Первую скрипку» в создании закарпатско-украинских вооруженных сил играл Провод украинских националистов (ПУН), являвшийся составной частью Организации украинских националистов (ОУН). Сечевиками были созданы гарнизоны в ряде стратегически важных пунктов.

Мы знали, что сечевики были украинцами, получившими от немцев оружие для охоты за поляками, бегущими за границу. Скоро они будут тут, вытащат нас из капкана, в который мы сами залезли, изобьют и передадут немцам.

– Ну что, рискнем? – жарко зашептал мне в ухо Сташек.

– Я – за, только надо застать их врасплох. Мы тихонько подкрадемся к двери, а потом резко выскочим и побежим к лесу.

– Я готов, – прошептал Сташек. – Давай вместе.

Мы выползли из сена. Сташек поднял с пола сарая вилы, а я взял в руку свой кинжал и толкнул дверь. Рядом с дверью стояли двое мужчин в сапогах и шапках из овчины. У одного были в руках вилы, а у другого топор. От неожиданности они на мгновение замерли.

– Ни с места, – приказал я. – Дайте нам уйти!

Очнувшись, они бросились на нас. На меня наступал мужик с занесенным над головой топором. Я медленно отступал, но, наткнувшись на сугроб, полетел вперед и ударил мужика головой в живот. Бросив топор, он ухватил меня за руку. Мы упали в снег, и я ухитрился нанести ему два удара кинжалом. Он отпустил меня и со стоном схватился за живот.

Оглянувшись, я увидел Сташека; одна рука у него была повреждена, и из нее сочилась кровь. С дикой злобой он наносил удары вилами по лежащему на земле мужику.

– Хватит! Бежим! – крикнул я.

Он нанес последний удар, бросил вилы и кинулся вслед за мной. Мы перелезли через забор и устремились вверх к лесу.

Мы бежали по глубокому снегу, падая и опять поднимаясь. Вдруг прозвучал выстрел. Мы как подкошенные упали в снег. Обернувшись, увидели нескольких людей, бегущих за нами; у двоих были винтовки.

Вскочив на ноги, мы с удвоенной энергией принялись карабкаться по склону. Каждый раз, когда мимо меня со свистом пролетала пуля, я испытывал те же чувства, что уже испытал в Винниках, когда после побега из свинарника в меня стреляли советские солдаты. Я опять спасался бегством и в эти короткие минуты успел представить, как меня сразит выстрелом в спину, я упаду лицом в снег и буду лежать, пока жизнь не вытечет из меня по капле.

Я задыхался. Перед глазами плыли кровавые круги. В горле пересохло. Лицо заливал пот. Но ноги упорно несли меня все выше и выше по склону, на вершине которого был виден край леса.

Пули подгоняли нас, заставляя двигаться быстрее. Мы добежали до вершины склона и устремились к лесу. В лесу снега было мало. Задыхаясь и что-то бессвязно бормоча, мы пробирались все глубже и глубже. Внезапно я почувствовал, что больше не в силах выдержать этой гонки; сердце выскакивало из груди, ноги дрожали. Я рухнул на землю.

Когда я пришел в себя, то увидел, что рядом лежит Сташек. Несколько минут мы лежали, не способные не то что разговаривать, а даже прислушиваться, нет ли за нами погони. Затем заставили себя встать и, все еще задыхаясь, пошли (бежать мы уже не могли) в глубь леса. Каждые несколько минут мы останавливались и прислушивались, но тишину нарушали только птичьи голоса. Однако мы прекрасно понимали, что слухи о нас быстро распространятся по деревням, и нам надо уносить ноги из этого района.

На наше счастье, выглянуло солнце, и мы смогли сориентироваться на местности. В лесу, как я уже говорил, было мало снега, но мы все равно продвигались крайне медленно, особенно в густом подлеске. Часа через два мы сделали остановку.

– Сейчас есть не хочется, – сказал я Сташеку, – а вот что мы будем делать, когда сильно проголодаемся?

Ответа я не услышал. Сташек сидел на поваленной сосне и рассматривал поврежденную руку.

– Очень болит?

Сташек молча покачал головой и, только когда мы встали, чтобы идти дальше, спросил:

– Почему они не дали нам уйти? Почему? Они бы тогда остались живы.