Дни испытаний - Константин Лебедев

— Видите, я угадал: с вами произошли интересные события. Вы все же погорячились. Так нельзя. Михайлов — опытный врач. С его мнением нужно считаться. Может быть, вы незаслуженно его обидели.

— Но я чувствую, что прав, — возразил Ветров. — Михайлов тоже человек. Он тоже может ошибаться, как и все другие. Тем более, что погоня за процентами заслонила от него все остальное.

Иван Иванович, подумав, налил чай на блюдечко.

— Мне, конечно, трудно судить сейчас, кто из вас прав, а кто нет, — сказал он. — Я не специалист в вашей области и, кроме того, я даже не видел больного. Но дело не в этом. Я боюсь, что вы не были достаточно объективны в ваших рассуждениях. Насколько я понял, Ростовцев не только артист, но еще и друг той девушки, которую вы любили когда–то, а возможно, любите и сейчас… — Ветров хотел возразить ему, но он жестом остановил его и продолжал: — Даже если бы это было так, вы все равно будете доказывать противоположное. Вы, дорогуша, человек гордый и самолюбивый. В сочетании с хорошей головой это неплохие качества. Но они же заставят вас скрыть истину. Может быть, вы сами себе доказали, что не любите эту девушку. Но любовь, к тому же еще первая, никогда не проходит бесследно, особенно, если она осталась без ответа. Вам предпочли другого, и судьба этого другого теперь в ваших руках. И вы постараетесь сделать для него все, что в ваших силах. В этом будет ваш ответ девушке, которая вас не оценила. В том, что вы не питаете особо дружеских чувств к Ростовцеву, я почти не сомневаюсь, как и в том, что он не слишком расположен к вам. И все–таки вам страстно хочется сохранить ему прежнее положение в жизни, положение блестящее и несравнимое с вашим. И вот здесь назревает противоречие, потому что вам необходимо взглянуть на больного не пристрастно, а глазами врача, хладнокровно и обстоятельно. Чудес на свете не бывает, и нужно очень трезво взвесить все доводы за и против ампутации, чтобы промедлением не сделать ему хуже. Сделали вы это или нет? Вернее, сумели это сделать или не сумели?

— Думаю, что сумел! — уверенно ответил Ветров. — Время покажет, насколько это удалось мне. И если я ошибся…

— Да, что если ошиблись?

— Тогда плохо… Очень плохо!

— Тогда, дорогой мой, вся ваша будущность, грубо выражаясь, может полететь к чорту! Среди моих коллег я знаю таких, которые не стали хорошими хирургами только потому, что, взявшись за нож впервые, потерпели неудачу и не смогли после этого побороть свою неуверенность, свой страх перед тем, что она будет повторяться. Оперируя только грыжи, аппендициты и нарывы и пасуя перед более сложными и трудными случаями, они остались мелкими врачами, маленькими ремесленниками в своей профессии. Мне не хотелось бы, чтобы так же случилось с вами.

— Почему вы так говорите? — спросил Ветров. — Вы не уверены в моей правоте?

— Совсем нет. Я только хочу предупредить вас на будущее. Мало ли что бывает в жизни… А сейчас обстоятельства складываются так, что это может отразиться на всей вашей дальнейшей деятельности. И если вам придется проиграть эту игру…

— Я выиграю ее! Тем более, что ее необходимо выиграть! — Ветров задумался, глядя куда–то в сторону, и потом продолжал, наклонив голову набок: — И все–таки вы ошибаетесь, предполагая, что Рита теперь мне не безразлична. Я много рассуждал об этом сам и пришел к выводу, что…

— Простите, дорогуша, — перебил его Воронов, — а вы, гуляя по городу утром, не послали, случайно, телеграмму о том, чтобы она выезжала?

— Нет.

— Гм… — произнес неопределенно Иван Иванович.

— Я послал ее раньше с сестрой…

— Ну вот видите, — улыбнулся старик, поглаживая бородку и лукаво следя за собеседником, — факты говорят против вас.

Ветров почувствовал, что краснеет. Ощущая, как горит его лицо и видя, что это для Ивана Ивановича не осталось незаметным, он смутился. От этого он покраснел еще сильнее. Сердясь на самого себя, он склонился над стаканом.

— Я послал ее, исходя из соображений, что присутствие этой девушки благотворно подействует на больного, — сказал он, чувствуя, что Иван Иванович ему не верит. — И напрасно вы улыбаетесь; это так и есть на самом деле. С тех пор, как я видел ее в последний раз, она перестала мне нравиться… Нет, я, пожалуй, люблю вас несравненно больше, чем ее, если уж на то пошло.

— Вот мы и объяснились, — засмеялся Иван Иванович. — Хорошо, дорогуша, я тоже люблю вас как сына. Ну–ка, налейте мне по этому поводу еще стаканчик, да покрепче, позабористей, — он протянул свой стакан Ветрову. — Спасибо. Я еще у вас сахарку стяну…

— Пожалуйста… — Ветров пододвинул к нему сахарницу, а сам встал и подошел к окну. — Вам не холодно?

— Немного. Старая кровь греет плохо.

— Тогда я закрою, — он перегнулся вперед и потянул ручку к себе. Окно с шумом захлопнулось. Ветров сел на подоконник и задумался.

— О чем вы размечтались? — спросил Воронов, размешивая ложечкой сахар.

Ветров ответил не сразу.

— Знаете, Иван Иванович, — произнес он после некоторого молчания, — я часто думаю о том, что наша медицина далека еще от совершенства. Мы можем сделать многое. Мы можем вырезать желудок, чтобы избавить человека от страданий, можем отрезать конечность, можем, наконец, иногда сшить нервы, но самого главного мы сделать не в состоянии. Вернуть больному потерянный орган — это уже не в наших силах. Вот за что нужно биться, вот что мы должны искать! Но я верю: такое время наступит, и оно не за горами! Вот тогда врач будет всесилен, и человек станет настоящим господином жизни.

Воронов улыбнулся и отодвинул стакан в сторону.

— Вам надо отдохнуть, — сказал он, — вы устали. Я, пожалуй, пойду к себе…

— Подождите, Иван Иванович. Вы думаете, что я говорю об этом потому, что от усталости у меня помутилось в голове?

— Не совсем от этого… Но все же утомление действует, и вы начинаете мыслить слегка романтично.

— За эти сутки меня называют романтиком второй раз. Сначала Михайлов бросил мне такой упрек, а теперь вы. Но я вполне серьезно думаю об этом, и вы напрасно улыбаетесь… — Ветров соскочил с подоконника и заходил по комнате, задевая по пути стулья. — Не так давно человека, который бы сказал, что можно разговаривать, находясь в Америке, с Москвой, объявили бы по меньшей мере сумасшедшим. Было время, когда никто бы не поверил, что можно летать по воздуху быстрее даже, чем летают птицы. Двести лет тому назад едва ли бы кто–нибудь согласился разрешить себе перелить без опасности для жизни чужую кровь… А теперь мы свободно переговариваемся с одного полюса земли с другим полюсом, можем передавать по радио даже изображения, летаем по воздуху, оставляя позади все скорости, с которыми двигаются птицы. И, наконец, любой участковый врач делает переливание крови, не считая эту операцию чем–то сногсшибательным. А операции на глазах? А восстановительная хирургия? Да мало ли что считалось раньше абсолютно невозможным, а в настоящее время это невозможное стало настолько обычным, что никто и не думает удивляться, слыша и видя это ежедневно! А заместительная терапия, посредством которой можно так перевернуть жизненные процессы организма, что он становится способным нормально жить и функционировать? А нейрохирургия? А пластическая хирургия? Нет, в наш век прогресса, век, который пересматривает все старое и идет все вперед и вперед, нет ничего невозможного. И я надеюсь, что доживу до времени, когда можно будет заменить один орган другим и вместо протеза дать больному настоящую конечность, которая будет функционировать ничуть не хуже прежней! Конечно, для этого придется разработать ряд новых методик, но, в конце концов, постепенно мы придем к этому. И кто знает, может быть, частичка и моего труда и моих знаний будет вложена в это дело. Во всяком случае, оно стоит того, чтобы им заняться!

Ветров говорил взволнованно. С его лица исчезли признаки усталости, а глаза горели азартным блеском увлекшегося человека. Волосы, черные, как смоль, рассыпались и лежали на лбу в беспорядке. Заострившиеся черты лица выступали отчетливее, и, несмотря на неправильность, оно было теперь почти красивым от внезапного вдохновения. Воронов, захваченный его порывом, любовался им с какой–то гордостью. Он чувствовал, что у этого человека, так беспорядочно жестикулировавшего перед ним, есть цель, есть дело, которому он готов посвятить себя целиком, без оговорок, и которое стало для него не увлечением, а настоящей, большой страстью. И эта страсть, энергия и молодость сочетались в одно могучее целое, способное преодолеть любые препятствия и трудности.

— Я беру обратно свои слова, дорогуша, — сказал он после того, когда Ветров кончил и снова уселся на подоконник. — Я никогда больше не буду называть вас романтиком. Я верю, что то, о чем вы мечтаете, должно осуществиться, ибо недаром говорится, что находит тот, кто ищет. Но для того, чтобы что–то найти, нужно многому учиться, нужно много работать и нужно… отдыхать! Иначе ваша работа не будет плодотворной. Ложитесь–ка, дорогой мой, и сосните… — Он подошел к Ветрову, взял его за плечо и насильно усадил на кровать.