На румбе - морская пехота - Олег Константинович Селянкин

class="p1">А тут еще и начальник штаба ОБТ капитан 2-го ранга А. А. Асямолов, в подчинении которого я оказался, донимал меня, как тогда казалось, всевозможными придирками. Например, сегодня я иду на переправу обеспечивающим. Докладываю, что к выполнению задания готов, а он мне — вопрос:　

— Почему не вижу вашего плана работы на переправе?　

— Да как же я составлю план работы, если не знаю, что конкретно мне придется делать?　

— Тем более нужен план, — стоит на своем невозмутимый начальник штаба бригады, которого в своем кругу мы, штабные специалисты, зовем «Три А».　

В душе безбожно ругаясь, бегу к себе в каюту, наскоро царапаю «план» и снова спешу к Асямолову (ведь до начала моей работы на переправе осталось так мало времени!). И опять он очень внимательно знакомится с моим творчеством, будто не замечает нарочитой небрежности, а потом снимает пенсне и спрашивает как экзаменатор:　

— Допустим, вас атакуют вражеские самолеты. Что будете делать?　

— Обстановка подскажет! — лихо рублю я.　

— Вот и опишите варианты возможной боевой обстановки и ваши действия.　

И я снова писал, и снова он браковал мою работу. Но на переправу я прибывал неизменно в указанное время.　

Тогда для меня не было человека ненавистнее Асямолова, будь моя воля — немедленно выгнал бы его с флота, чтобы «не терзал придирками молодых талантливых командиров». Это уже значительно позднее я понял и оценил его, проникся к нему самым искренним уважением: ведь это он своими «придирками» заставлял меня заранее обдумывать предстоящую работу.　

Не потому ли я и заканчивал ее неизменно удачно?　

Сталинградские переправы…　

Наш катер-тральщик еще только подходит к мосткам на левом берегу, где нам предстоит взять солдат, а фашисты уже открывают по нам огонь. Бьют из пушек и минометов. И мы идем между столбов воды, поднятой взрывами. Со стороны все это выглядело, возможно, и красиво, но мы этого не замечали. Не до внешней красоты нам было.　

Случалось, благополучно — без потерь — подходили к месту погрузки. Только притыкались к мосткам — вражеские снаряды начинали рваться около них. Нас обдавало землей, и зазубренные осколки смачно впивались в деревянные борта катеров-тральщиков. Но мы, как и солдаты, которых нам предстояло перебросить в Сталинград, на это не обращали внимания, мы знали: то ли еще ждет нас впереди!　

Солдаты быстро занимали указанные им места. Те, кому выпало быть на верхней палубе, заряжали винтовки и автоматы: готовились открыть огонь по первому приказанию. И оно почти во время каждого рейса отдавалось: вражеские самолеты обязательно подстерегали нас на пути к правому берегу.　

Едва выходили к середине Волги — вражеский огонь становился еще ожесточеннее, теперь всплески, встававшие по нашему курсу, стеной отгораживали нас от Сталинграда.　

Мы носом катера прорезали эту стену, чтобы через минуту оказаться перед другой такой же или еще более плотной…　

Вот вражеская мина рванула на палубе одного из катеров-тральщиков. Столб огня, грохот и… нет больше катера-тральщика — он затонул. В воде, конечно, плавают люди, надо бы подобрать их, но мы упрямо идем вперед. Мы видим только сталинградский берег, с обрыва которого к нам летят трассирующие пули. Среди солдат, принятых нами на свой борт (да и среди личного состава катера-тральщика), многие были уже ранены. Но мы идем в Сталинград!　

Однажды во время такого похода что-то неуловимо быстро прошелестело у моих ног, и с такой силой, что меня качнуло к задней стенке рубки. А еще через мгновение я, командир катера-тральщика и рулевой мысленно воздали хвалу тому, кто сделал нашу рубку из фанеры: вражеский снаряд прошил ее от борта до борта. Прошмыгнул буквально между наших ног — и не взорвался!　

Огромная радость для всех нас, находившихся в рубке катера, уже одно то, что этот снаряд не взорвался, не оборвал наши жизни. Но, пожалуй, не меньшую радость я испытывал и утром, когда на базе матросы рассматривают пробоину, многозначительно переглядываются, и рулевой Минченко, пряча в глазах усмешку, врет им:　

— И все благодаря капитан-лейтенанту (мне, значит) тот снаряд промашку дал. Каплейт-то увидел его и кричит нам с Маратовским: «Шаг назад… марш!» Ну, известно, и промазал снаряд…　

Только у самого правого берега сравнительно спокойно: обрыв скрывает нас от глаз фашистских пулеметчиков и автоматчиков, здесь рвутся лишь мины и бомбы.　

Высаживаем десантников. К сожалению, часть их остается на катере — они ранены. Потом наступает самый неприятный момент — выгрузка боезапаса и продовольствия. Неприятный потому, что из-за ящиков с патронами, гранатами, снарядами и минами солдаты почти дерутся, а вот мешки с крупой и все прочее съедобное очень часто выгружать приходится нам самим.　

Один из солдат, как мне помнится, так высказался на мой упрек:　

— Ты что, дурной, пшенку возишь? Ты мне патроны и гранаты давай, а жратву я сам добуду!　

И вот, приняв на борт раненых, мы идем обратно, к левому берегу, чтобы за эту же ночь еще несколько раз повторить все сначала.　

Однажды, закончив работу, мы на катере-тральщике Маратовского еле дотащились до левого берега, с полного хода выбросились на его песчаную отмель. Только потому выбросились, что не надеялись своими силами удержать катер-тральщик на плаву. Когда мы энергично принялись за его спасение (и спасли!), в его подводной части и бортах оказалось 342 пробоины.　

Между прочим, 342 пробоины — далеко не рекорд: в бортах и подводной части другого катера-тральщика их было 670!　

Мне кажется, и дошли мы до берега, и спасли катер, и быстро отремонтировали его потому, что знали точно: в нас очень нуждаются защитники Сталинграда, те самые герои, которые упорно не хотели сдавать врагу обуглившиеся развалины города.　

Много славных товарищей мы потеряли на сталинградских переправах. Так, Маршал Советского Союза А. И. Еременко в своих воспоминаниях утверждает: «Потери в личном составе бронекатеров при перевозках доходили до 65 процентов».　

А ведь бронекатера, как можно судить даже по самому названию, имели броню. Так каков же процент потерь был на катерах-тральщиках, где борта чаще всего были деревянными, а рубки из фанеры и стекла?　

Поверьте, далеко не всегда вражеские снаряды не взрывались.　

Некоторые из моих друзей как-то незаметно пали на своих боевых постах, пали от вражеских пуль и осколков, а другие…　

Командир дивизиона катеров-тральщиков старший лейтенант Ульянов, с которым я в мае вернулся в Сталинград, тоже погиб смертью храбрых на сталинградских переправах. В тот катер, на котором он нес свой флаг, угодили два снаряда и разворотили борт. Катер начал тонуть.

«Капитан погибает со своим кораблем!» Эта фраза из какой-то сентиментальной книжонки