Би-боп - Гайи Кристиан

Посмотрите на нее, посмотрите, какая она красивая, подумал он. Ты моя. Никогда он не думал такое о женщинах, признался он мне.

Было ли это начало чего-то? Или скорее конец чего-то? Ни то и ни другое. Это было и то, и другое. Что-то иное. Между двумя. Отсюда депрессия от ожидания в остановленном времени, пустота, в которой что-то должно решиться. Вовсе необязательно, подумал Симон, вероятно, это всего лишь ощущение. Сам себя поправил и подумал: Иллюзия.

Это было всего лишь отсутствие поезда. Одна женщина вместо другой. Во сколько следующий? спросила она, словно отвлекая взгляд Симона, прикованный к ее мокрой коже.

Запах Симона, должно быть, пропитал белое полотенце. От тебя вкусно пахнет, сказала она. Она вытирала лицо полотенцем, затем в него завернулась. Я надеваю твою шкуру, сказала она, я влезаю в твою шкуру. Симон, еще больше смущенный переходом на «ты».

Немного отсроченное «ты», казалось, напоминало, что что-то произошло. Изрекало это, удостоверяло это. И уже никаких сомнений в этом. Как в том фильме, о котором вспоминал Симон. Вечером любовники обращаются друг к другу на «вы». Мы расстаемся с ними на ночь. Утром они обращаются друг к другу на «ты». Мы понимаем, что они занимались любовью. Элегантно, целомудренно, это происходило в поезде.

Я не поеду на следующем, сказал Симон. Дебби пригладила мокрые волосы, затем легла на полотенце. Эта одежда тебе идет, сказала она. Ты услышала? спросил он. Да, ответила Дебби, я услышала, что ты остаешься со мной. Нет, сказал Симон. Сюзанна приедет к нам, приедет ко мне, а в таком случае и к тебе.

Она едет. Она скоро приедет. На машине. Она будет здесь около шести или семи часов. Она хочет, чтобы я перестал пропускать поезда. Она знает. Она почувствовала, поняла, что, если я останусь здесь, с тобой, я уже никогда не перестану пропускать поезда, что все опять начнется заново. Она боится.

Дебби спросила: Сколько сейчас времени? Симон, сидя рядом с ней, нагнулся, протянул руку к пиджаку, пошарил в кармане, достал из него часы, вверх ногами, перевернул их, затем, склонив голову, ответил: Без четверти два.

Дебби сказала: Здорово, у нас остается четыре часа, может быть, даже пять. Она выпрямилась: Поцелуй меня. Он поцеловал ее. Целуя ее, у него возникла странная мысль. От чего, не знаю, сказал он мне, возможно, от вкуса губ, соли, проглянувшего солнца, жары, остановленного времени. Какая мысль? спросил я у него.

Мысль, что эти четыре часа свободы существовали всегда, никогда не начинались, а значит, не могли и закончиться, конец без конца, в некотором смысле начало без конца. Он сказал мне, что тогда подумал о Дебби: Я любил тебя всегда.

Спросить у нее. У Дебби. Его так и тянуло это сделать. Узнать, испытывала ли она это тоже. Отказался, не осмелился. Страх услышать в ответ: Нет. У меня странное ощущение, сказала она, что я знала тебя всегда, я никогда не испытывала этого. Она очень серьезно посмотрела на море. Что будем делать, спросила она, эти четыре часа, может быть, пять?

Это «может быть, пять» ее рассмешило. Она посмотрела на Симона смеясь, затем улыбаясь. Что ты предпочитаешь? спросила она. Вода поднимается, сказал Симон, скоро дойдет сюда. А если мы — вот такое предложение — пойдем и купим мне трусы?

15

У меня тоже была суббота. У меня тоже была хорошая погода. В начале июня дом и парк совершенно прелестны. Когда возвращается лето, возвращаются и друзья. Зимнее путешествие совершали лишь старинные, самые верные. Симон был среди таких редких друзей. Двух-трех. Даже меньше. Одного или двух. По правде сказать, он один соглашался мерзнуть в моем большом, плохо отапливаемом доме. И именно зимой он приехал, чтобы рассказать о своей женитьбе на Дебби. Он хотел знать мое мнение.

Сюзанна также хотела знать мое мнение, когда звонила в тринадцать тридцать. Я был занят. У меня были гости. Которые начиная с июня вспоминают о моем существовании и говорят себе: А кстати, хорошо бы провести эти длинные выходные за городом. Мне приятно их видеть. Я скучаю один под снегом.

Жанна побежала к телефону, затем подошла ко мне. Я проследовал за ней в соседнюю комнату. Самую близкую, где можно уединиться. Это Сюзи, сказала она мне, кажется, нервничает. Будь любезен, поговори с ней. Я подумал: Симон все еще не вернулся, и взял трубку.

Сюзи уже звонила мне дважды по одному и тому же поводу. Эта история меня весьма тяготила. По правде сказать, меня раздирали противоречивые чувства. Я был рад за Симона, переживал за Сюзанну. Я говорил себе: Она права, и в то же время понимал Симона.

Симон умирал от тоски, это очевидно, но в то же время жизнь, которую он вел уже давно, эта жизнь инженера, посмею сказать, кажется, ему подходила.

Пресловутое призвание нас все время обманывает. Я-то об этом кое-что знаю. Думаешь, что сделан для одного. А на самом деле сделан для другого. И даже в этом нет уверенности. Вот я, например, всегда хотел быть писателем, а я художник. Ну да ладно, пропустим.

Здоровая размеренная жизнь. Он отвернулся от джаза. Подпитывался исключительно классической музыкой. Он говорил мне, что открыл в музыке то, что называл красотой, отсутствующей, по его мнению, в джазе.

Я был совершенно не согласен. Я говорил ему, что когда Чарли Паркер играет «Lover Man», или Колтрейн играет «Naima», или Орнетт Коулман играет «Lonely Woman», то я слышу именно красоту.

Симон отвечал: Нет. Он говорил: Это волнующе, даже потрясающе, но чтобы красиво, нет, такого ощущения у меня не было ни разу; красота, о которой я говорю, идет от другой восприимчивости.

Мы проговорили об этом всю ночь. Он выводил меня из себя, выбивал меня из устоявшихся представлений, и, должен признаться, это расстраивало. Его чувственность нашла другой путь, и это вызывало мою досаду. Я хотел, чтобы он оставался джазменом и никем иным. Так сказать, вместо меня. Возможно, я и сам мечтал быть музыкантом. Не художником, не писателем, а джазовым музыкантом.

Кто-то подумает, что я запутался. А я отвечу: Нет. Если бы по поводу Симона меня не раздирали противоречия и я бы не завидовал ему, как это было всегда, то я, наверное, был бы непреклоннее с Сюзанной. Дай ему немного покоя, сказал бы я, должен был бы сказать я: Дай ему передохнуть, пожить, попробовать, ему надо понять, не ошибся ли он. Вместо этого я сказал: Ты права, поезжай за ним.

Еще несколько слов в мое оправдание. Я обожаю говорить в свое оправдание. Я не мог не помнить, что без нее, без Сюзанны, без ее действий, без ее немедленной реакции, ее спасательной экспедиции десять или пятнадцать лет до этого, Симон, вероятно, умер бы в своей убогой комнатенке, мертвецки пьяный или накачанный наркотиками, он бы покончил с собой, поэтому, перед тем как повесить трубку, я повторил: Да, милая Сюзи, поезжай-ка за ним быстрее.

16

Как можно быстрее. Останавливаясь как можно реже. По возможности, вообще не. Так и получилось. Накануне она залила полный бак. Чтобы не подзаправляться. Машина потребляла мало, а Сюзанна использовала ее в экономном режиме. Она практиковала, как это называл Симон, таксистское вождение.

Она все же разнервничалась. Она не могла найти свою сумку для поездок. Небольшую сумку для небольших поездок. Когда она ее все-таки нашла, то не знала, что с собой взять.

Симон уехал без всего. Ему надо будет переодеться, подумала она. Если запачкается. Возьму ему брюки. Затем, вынимая из ящика с нижним бельем Симона футболку и трусы, она наткнулась на старые плавки, красные, если не ошибаюсь.

Возьму ему плавки, подумала она, если он захочет выкупаться. А я? Возьму свой купальник? Нет, я страшная. У меня нет желания выставлять напоказ свои толстые ляжки. Хотя, ладно, и пусть, все же возьму. Как знать. Если найдем укромный уголок.

Идея выкупаться с Симоном начинала ей нравиться. Его зубная щетка. Ее туалетные принадлежности. Косметика и прочее. Закрыла сумку. Подбоченившись, задумалась.