Николай II (Том II) - А. Сахаров (редактор)

– Владимир Аркадьевич, – любезно обратился к Теляковскому Государь, – когда актёры и декорации будут готовы, можно начинать второй акт…

Теляковский доложил, что всё уже готово.

С таким же отрешённым видом, как он выходил из зала, Николай направился обратно к своему креслу. Вдовствующая императрица, оживлённо сплетничавшая о чём-то с Зиной Юсуповой в уголке фойе, заметив движение Ники, срочно прервалась и направилась ему вслед. Любезно пропуская друг друга и особенно дам, придворные заспешили на свои места.

Снова зазвучала ангельская музыка, распахнулся занавес, и перед зрителями предстал дворец Понтия Пилата.

Между первым и вторым действиями на сцене прошло четыре дня, и в драме Спасителя нашего наступил Страстной четверг. Казалось, что один этот день вместил в себя события многих, многих суток – так спрессован он был, наполненный величественным и прекрасным, трагизмом, скорбью и любовью, никогда не преходящими для мира.

На сцене с одухотворённым реализмом прошли Тайная вечеря и предательство Иуды, заговор фарисеев, молитва Иисуса Христа в Гефсиманском саду и его арест.

Николай был так тронут драмой и её воплощением, что не вышел в фойе на время следующего антракта, а остался в задумчивости сидеть в своём кресле. Но Мария Фёдоровна, слегка пожав плечами от такого поведения сына, удалилась из зала, чтобы съесть своего любимого мороженого и выкурить папироску.

Третий акт, из двух картин – «У Иосифа» и «У Пилата», – и четвёртый – «В саду Иосифа» почему-то не вызвал такого духовного напряжения у Государя, как первые два. Возможно, пришла лёгкая усталость от усиленной работы души и мозга, возможно – сказался длинный рабочий день.

Но память Николая накрепко впитала в себя реплику, которую саддукей[85] бросил фарисеям, участникам заговора против Христа:

И эта же толпа, за Ним сегодняБежавшая как за своим Царём,Боготворившая Его, поверитПосмевшим осудить её МессиюИ будет казни требовать Его…

Как дивную молитву внял Государь и слова Иоанны, жены Иродова домоправителя:

Дай мне не быть малодушной,Дай мне смиренной душойБыть неизменно послушнойВоле Твоей пресвятой.Дай мне в часы испытаньяМужества, силы в борьбе!Дай мне в минуту страданьяВерной остаться Тебе!

«Потрясающе! – думал Николай. – Я запомню эти строки на всю жизнь! Какой молодец Костя, что сочинил такую великолепную пьесу… Её обязательно следует включить в репертуар Александрийского театра…»

После третьего действия он всё-таки вышел в фойе, но не был расположен к светским разговорам. Закурив папиросу и предложив такую же из своего портсигара Теляковскому, Государь, хотя и имел подробную программку, расспросил директора Императорских театров о постановщике пьесы Арбатове, об исполнительницах женских ролей, приглашённых из Императорских театров, театра Суворина и из театрального училища. Он одобрил со знанием дела танцы, которые поставил Фокин, и похвалил собственный хор князя Иоанна Константиновича, который вёл хоровые партии спектакля… С особым интересом он узнал, что сюжет «Царя Иудейского» подсказал Константину Константиновичу не кто иной, как Пётр Ильич Чайковский.

Благосклонно и долго, к зависти других придворных, поговорив с Теляковским, Николай Александрович спросил директора театров, заказан ли сегодня для гостей и артистов ужин. Владимир Аркадьевич, в который раз подивившись заботливости Императора об артистах и художниках театра, с удовольствием ответил утвердительно.

Постановка спектакля душевно затронула не только Государя. Бурные аплодисменты по её окончании перешли в овацию хоть и малочисленного, но избалованного театральной жизнью столицы зала. Особенно бушевали аплодисменты, когда на сцену стал выходить сам К.Р. и его сыновья. Они были счастливы успехом, но пот лил с них градом от усталости и напряжения.

Николай не удовлетворился только аплодисментами. Он взошёл на сцену, крепко обнял долговязого Константина Константиновича и расцеловал его.

В особенном восторге были придворные дамы. Теперь на много недель у них появилась добродетельная тема для салонных бесед…

Николай Александрович не захотел растрачивать суетными разговорами за ужином те глубокие религиозные чувства, которые поднял в его душе замечательный спектакль. Он попрощался с Maman, ещё раз поблагодарил рукопожатием Теляковского и без всякой свиты отправился к выходу, где оставил свою шинель.

Государь не спешил. Он спокойно шёл по дивным, блистающим мрамором залам музея, где среди Веласкезов, Тицианов, Веронезов были накрыты белыми скатертями, серебром, хрусталём и цветами круглые столы. Кое-где гости уже рассаживались на белые с золотом ампирные стулья.

Пахло цветами. Над тонкими чашками струйками поднимался пар вкусного бульона. Рядом румянились пирожки.

Голые плечи, бриллианты дам, мундиры, эполеты, орденские ленты и звёзды придворных мешались с красными ливреями камер-лакеев, разносивших напитки.

Среди малахитовых и ляпис-лазуревых ваз ровной походкой удалялся от своих слуг всех рангов Государь Император.

Ему на язык почему-то привязалось пятистишие саддукея из пьесы, которое он вполголоса повторял себе в усы, словно маршируя под него:

И эта же толпа, за Ним сегодняБежавшая как за своим Царём,Боготворившая Его, поверитПосмевшим осудить её МессиюИ будет казни требовать Его!

19

– Корнета графа Петра Лисовецкого – к адъютанту полка! – громко прокричал дежурный по манежу, где Пётр вёл занятия с новобранцами своего эскадрона. Одним махом Пётр спрыгнул с коня, бросил поводья своему вестовому Чайковскому и легко взбежал на второй этаж главного здания казарм, где в штабе полка, рядом с денежным ящиком, был стол адъютанта.

Отрапортовав штаб-ротмистру как полагается, Пётр продолжал держаться по стойке «смирно».

– Вольно, корнет!.. – махнул рукой штаб-ротмистр, но садиться не пригласил. Пётр понял, что либо будут распекать за какое-то упущение по службе, либо пошлют куда-нибудь с пакетом или приказанием. Вышло, слава Богу, второе. – Получена телефонограмма от начальника гвардейского корпуса генерал-лейтенанта Владимира Михайловича Безобразова: «Корнету графу Лисовецкому прибыть к четырём часам в таб гвардейского корпуса, Дворцовая площадь, 4», – сообщил адъютант полка.

Пётр остался стоять в недоумении, поскольку штаб-ротмистр Сашок Стахович, сын бывшего командира их полка, зачитав приказ, и дальше повёл себя слишком официально, хотя в Офицерском собрании они сидели рядом за обеденным столом и были друзьями. Сашок тоже казался очень удивлённым. Немного расслабившись, он потёр себе переносицу и уже другим, добрым и задушевным тоном сказал:

– Пьер, ты чего-нибудь натворил? Сознайся!.. Или, может быть, кого-нибудь не того на дуэль вызвал? Ведь кровь-то у тебя горячая!..

– Сашок, клянусь, что ничего такого за собой не знаю, – удивился Пётр. – Вот те крест! – Он истово перекрестился.

– Ну, Бог даст, ничего страшного не будет… – посочувствовал Стахович, щёлкнул крышкой брегета и добавил: – Ого, уже третий час… Возьми штабной мотор, а то не успеешь к сроку. Я распоряжусь… Если всё обойдётся – с тебя дюжина шампанского…

…Тяжёлая, но хорошо смазанная дубовая дверь главного подъезда штаба легко отворилась, и корнет очутился в высоком вестибюле, где сильно пахло паркетной мастикой. Старик швейцар в форме Преображенского полка принял шинель уланского корнета и, проявив осведомлённость, показал ему на лестницу в бельэтаж, сказав:

– Ваше благородие ждут-с в первом кабинете направо-с…

Пётр, не перестававший удивляться всю дорогу до Петербурга, от надежд на лучшее перешёл к пессимистичному взгляду на вызов сюда, в святилище самых главных богов гвардии.

За высокой дверью морёного дуба сидел у стола адъютант командующего корпусом в полковничьих погонах Семёновского полка. Посмотрев на напольные часы в углу комнаты, он отложил газету, которую просматривал до прихода Петра, встал со своего места и протянул корнету руку для приветствия. Пётр, который было встал во фрунт, удивился радушию незнакомого ему высокого чина и с мальчишеским смущением пожал руку полковнику.

– Мы ведь в гвардии все свои!.. – объяснил свой демократизм полковник, но Петру почудился в его тоне какой-то особый интерес к своей персоне.