Когда труба зовет - Олег Константинович Селянкин

Давай заглянем еще хотя бы в сорок третий год?　

Пятые сутки рвутся бомбы и снаряды. Пятые сутки мы сдерживаем фашистские дивизии, которые с отчаянием обреченных пытаются прорвать наш фронт.　

Пятые сутки земля дрожит от тяжелой поступи танков, а в воздухе снуют сотни самолетов. Может, и тысячи: нам считать некогда, но что их полно в небе кружилось, это не только видели, это на своей шкуре испытали.　

Такой в те дни для нас была битва, которую историки позднее назвали Курской.　

Окоп старшего матроса Калугина хорошо виден с моего КП. Калугин — истребитель танков. Он обязан, когда появятся немецкие танки, встретить их гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Вернее — он уже не раз их встречал так за эти пять дней. И три даже уничтожил.　

Ночью, когда смолкло последнее осипшее за день орудие, я решил пройтись по окопам, поговорить с товарищами, посмотреть, где и что случилось. Конечно, заглянул к Калугину.　

— Слышите, товарищ капитан-лейтенант? — встретил он меня вопросом.　

Я прислушался. Ночь как ночь. Пахнет сгоревшей взрывчаткой и остывающим железом.　

И вдруг я услышал голос. Кричал немец. Между нашими и немецкими окопами. На помощь звал.　

— Не добили гада, — заметил Калугин. В его голосе слышалось только раздумье. Человеческое раздумье над судьбой другого человека.　

Крик немца слышали многие, он всех волновал. Командир роты даже приказал:　

— Прекратить освещение переднего края!　

Он дал немцам возможность подобрать своего раненого. Я мог бы своей властью отменить его приказание, но не сделал этого: я видел от немцев много зла, не испытывал к ним жалости в бою, а вот сейчас, как и остальные мои товарищи, хотел, чтобы того дурака поскорее унесли с поля недавнего боя.　

А немец все звал товарищей. Долго звал…　

— Уши они там позатыкали, что ли? — злился Калугин.　

Лопнуло терпение и у командира взвода, он закричал:　

— Забирайте раненого, мы стрелять не будем!　

Молчали немецкие окопы, будто вымерли.　

Все жалобнее и слабее кричит тот…　

— Не стреляйте! Мы его сами вытащим! — теперь уже этот вариант предлагает командир взвода.　

У меня еще звенело в ушах от его крика, а десятки ракет уже взвились из немецких окопов. В их неровном мерцающем свете видны разбитые и обгоревшие танки, искалеченные орудия и трупы. Много трупов накопилось на ничьей земле за эти пять суток. И где-то среди них валяется тот немец, что зовет на помощь. Зовет настойчиво, заклинает именем матери.　

Огонь немцы ведут такой, что воздух стонет от пуль и осколков. Разве высунешься из окопа в таком аду?　

И снова был день. Снова фашисты лезли на нас, и снова мы сокрушили их.　

Едва стихла ночная пальба, мы стали вслушиваться в ночь. И услышали:　

— О-о-о… Муттер…　

Теперь изредка и слабо звал раненый.　

У каждого из нас была мать. И каждый из нас по-своему любил ее. Мы, взрослые мужчины и солдаты, всегда вспоминали о ней в самые тяжелые минуты. И мы понимали раненого немца.　

А еще немного погодя стоны прекратились, зато легкий шумок прошелестел с той стороны, где был окоп Александра Калугина. Я заметил, что кто-то побежал туда. В чем дело? И я пошел следом.　

В окопе я, прежде всего, увидел нашего врача, а затем немца, откинувшегося на чьи-то ноги.　

Рядом стоял Калугин. Встретив мой взгляд, он потупился. Похоже, он чувствовал себя виноватым. Но перед кем? Мы его не осуждали. Может быть, перед своей матерью? За то, что рисковал ее счастьем, спасая врага? Не знаю. Только, как мне кажется, ни одна мать не осудила бы его: у матери всегда преогромное сердце.　

Мать Саши Калугина… Я не встречался с нею, но ее письмо и сейчас у меня перед глазами. Вот оно: «Дорогой наш ненаглядный сыночек Саша! Материнское спасибо тебе за слова ласковые, что в письме прислал. Прочитала я их и все плачу от радости, что не забыл ты меня, старую, что заботишься обо мне, хотя над тобой самим смерть хороводом ходит. И за деньги тебе спасибо. Коляшке с Татьянкой учебники будут, за что они и шлют низкий благодарный поклон тебе, старшему братику…».　

Саша! Александр Иванович Калугин! Вот это и есть страницы твоей биографии, а вовсе не то, что ты сказал. Прошу тебя: немедленно расскажи все это товарищам. А потом пусть они и решают, достоин ты быть коммунистом или нет.

МАЯК ПОБЕДЫ

1.

Маленькая надувная лодка плавно покачивается на пологих волнах. Ее низкие борта чуть возвышаются над свинцовой водой Финского залива. В лодке сидят три матроса. Двое напряженно всматриваются в ночь, третий — ритмично вздымает короткие весла.　

Тучи плотной пеленой висят над морем. За ними прячутся и луна и звезды. Косой дождь настойчиво, нудно барабанит по звонким бортам. И сколько ни всматривайся — кругом только волны, рябые от дождевых капель. Они вырастают за кормой лодки, нависают над ней. Кажется, что именно вот эта волна перевалит через низкий борт, захлестнет лодку, и тогда — конец. Но и эта волна, как другие, лишь приподнимает моряков и убегает дальше. Волны быстро бегут одна за другой, и от этого морякам кажется, будто бы их скорлупка стоит на месте, хотя прошло уже больше часа, как отвалила она от подводной лодки.　

И больше часа гребет матрос Зураб Кичахмадзе. Пот катится по его лицу, порой застилает глаза. Бушлат, стянутый ремнем, на котором висят автоматные диски и гранаты, сковывает движения. Зураб устал, но не просит сменить его. Да и некому. На корме сидит старшина первой статьи Лобанов — командир этой маленькой группы; у него в руках шлюпочный компас, по которому он определяет курс. Где это видано, чтобы командир греб, а матрос курс указывал? На носу лодки, сразу за спиной Зураба, устроился радист Губенко. Этому устав запрещает браться за весла: устанут руки и тогда он такую тарабарщину начнет ключом выстукивать, что ни один радист не примет.　

Зураб старается не думать об усталости. Его беспокоит одно: не сбились ли они с курса? В такую погоду, да еще на такой посудине — это запросто может случиться. А тогда… Проскочит лодка мимо островка — и прямо в лапы к фашистам!..　

Зураб не новичок на фронте, не трус. Воевать он начал с сорок второго года, был под Сталинградом, в Онежской флотилии, а оттуда попал на Балтийский флот. И никогда его не могли упрекнуть в трусости,