Стихотворения и поэмы - Борис Ручьев

1965-1972

ЗАВИСТЬ 

Памяти деда моего Ивана Егоровича

1

Злого да веселого, где ж тебя встретишь,при каком навадке иль в ночном бору,на спокойном озере путающим сети,где ж тебя встретишь, отпетый друг,если на могиле камни прорастаюттравами бесплодными густо, без числа,если жизнь хваленая твоя, непростаябыла да отгрохала, быльем поросла,-где ж тебя встретишь? Обойду дозоромсосняка исхоженного целый квартал,рыбные озера, синие озера,усталью измучаюсь — и нет ни черта.Только на могиле, как слеза, безвестнойвсе равно почувствую: в золотой пылилебеда качается лебединой песней,рослая крапива завистью палит,тихой и невидимой, невидимой и ярой,и сейчас проснувшейся память освежитьзавистью, которой открывалась старость —открывалась старость и кончалась жизнь.

2

Это детство идет навстречу,и встаешь в нем крутою судьбойты — станичник, рыбака вечный,матерщинник и зверобой.О Карпатах поются песни,о казачьих гнедых конях,по озерам, по густолесьюза тобою ведут меня.И десятую часть столетьяя знавал в жару и в мороз,как охотился лютый ветерза папахой твоих волос;как ты пахнешь смолою бора,кровью волка и косача,всеми водами и простороморенбургского казачья;как незыблемо в вечер росныйу костра догоревших лет —голубым дымком папиросыподымался покой бесед.Ты кипел, горячился, хвастал,вороша густоту седин,славу бешеного ненастья,славу двух военных годин,что гремели под Ляоляном,под чужою стеной Карпати шагали в седом туманепо кладбищам и по гробам.............Только ты не ругал, а хвастална становьях любых дороггоды бешеного ненастья,потому — другого не мог.Чем похвастаешь, кроме вздоха,если жизнь волокла тебяпо задворкам чужой эпохибез уюта и без рубля;если, в обе руки контужен,в годы мира устав от битв,голодал и страдал не хужеот бедняцкой своей судьбы.Не похвастаешь — не увидишьгордость маленькую свою,и покажется жизнь обидой,зря не сбитой в любом бою.Жизнь покажется горем сразу,непригодной, как старый скит...И кипели твои рассказыне от радости, от тоски,чтоб седины стали любимейхоть насильно да хоть на час,чтобы я и твоей судьбинепозавидовал невзначай.Я не верил глазам и речи,не завидуя, не хваля......Это детство идет навстречу,ветром волосы шевеля.

3

Снова ты зовешь меня украдкойот девчат, вечерок и огнейдотемна шататься по навадкам,а с рассвета крючить окуней.Дробовик бывалый, бью не в воздух.От прицела взгляд, похолодев,вместе с уткой падает на звездыв небо, потемневшее в воде.Озеро с кровавыми кругами,да роса в холодных зеленях.Ты же, не хваля и не ругая,как завистник, смотришь на меня.Смотришь так, молчанье сберегая,если я удачливей тебяпо чутью подъязка подсекаюс легкостью, доступной голубям.Смотришь так с улыбкою несладкой,если необъезженный скакунгордо пронесет мою посадку,крепкую на яростном скаку.Смотришь, если песни бродят кровьюв плясовой, неугомонный час,если чуб спадает по надбровьювороненым крылышком грача.

Так без окончанья и начала,как свою веселую сестру,по закону молодость встречал яна любом разнузданном ветру.Как завистник, без тоски и вздоха,силы собирая и храня,ты во всем, от удали до крохи,перещеголять хотел меня.Забывал заброшенные дали,Ляолян, Карпаты и года,и мои удачи подмывалидобиваться собственных удач.

Так до перебоя, без ограды,потеряв подсчеты месяцам,жизни наши проходили рядом,споря до поклонного конца.

4

Теченье времен из-под ног убегало.От детства и дружбы озерных огнейпрошли мимо деда, станиц и рыбалоксчастливые кольца дороги моей.По родине плыли ветра и метели.Снежинки слезинками липли к окну.А он умирал на горячей постели,косоворотку едва расстегнув.В зимовке запевки рыбацкие пели,охотники ждали счастливого дня,а он умирал на последней постели,в минуту предсмертную вспомнив меня.Ему показалось: и солнце и зориудачей улова плывут по земле,ему показалось: в вечерних озерахраскинуты сети на тысячи лет.Ему показалось... И глянул на дверцы,сухой и колючий, как зрелый репей,поднялся, держась не руками, а сердцем.Шагнул, покачнулся и захрипел.Холодные губы не ждали ответа,веля провожатым, молчавшим над ним,при встрече со мной о кончине поведать,порадовать сердце поклоном земным.За щучьей ухой да за чашками водкипоминки отплакали старики......А я неустанною прежней походкойнемного подольше пройдусь у реки.Пройдусь до рассвета по старым навадками песен от удали не запою.Я только и сделаю, что по порядкуобдумаю светлую зависть твою................Ты не заметил за годы разлуки,за годы навадков, костров, окуней,как выросла зависть бесценной порукойдвадцатилетней удачи моей,идущей навстречу и солнцу над намив закате, в работе, в дыханье страны,и старость, кончая последними днями,ее принимает поклоном земным.Ее принимает — весеннюю завязьэпохи, растущей во все этажи,в которой и зависть, великая завистьпоется как песня, и сила, и жизнь.

5

Незачем шататься без причала.Ночь ушла, меня не покорив.По могилам проходя, встречаюзачинанье утренней зари.И при расставанье молчаливомпод конец минуты проходнойдо зеленых листиков крапивыкланяюсь я зависти родной.

февраль-март 1933

 Биография

Борис Ручьёв родился 2 (15) июня 1913 года в Троицке (ныне Челябинская область). Он был третьим ребёнком в семье учителя и священника Александра Ивановича и учительницы Евгении Лаврентьевны Кривощёковых. Согласно копии метрической выписки, местом рождения поэта является станица Еткульская (ныне село Еткуль) Челябинской области. Эта неточность вызвана тем, что отца новорожденного перевели инспектором Высшего начального училища в станицу Еткульскую, где и был окрещён его сын.

Отец будущего поэта являлся одним из грамотнейших людей на Южном Урале. Учителем он стал в 1905 году в Кокчетаве, куда был сослан за агитацию среди казаков Оренбургского казачьего округа. Можно с уверенностью сказать, что литературный дар Ручьёв получил по наследству: его отец занимался и литературной деятельностью. Так, в 1913 году в Троицке были изданы его рассказы о Русско-японской войне, а в 20-е годы на страницах местной печати часто появлялись стихи, очерки, рассказы и фельетоны Александра Кривощёкова. В советское время он жил в Киргизии, где за заслуги в области просвещения был удостоен звания «Заслуженный учитель школы Киргизской ССР». Мать Ручьёва, до замужества также учительствовавшая, прекрасно знала русскую литературу и прививала вкус к ней своим детям.

Детство будущего поэта прошло в станице Еткульской. Выучившись читать ещё до поступления в школу, в 1922 году Борис поступил учиться сразу в третий класс Высшего начального городского училища города Троицка. В 1924 году вместе с семьёй он переехал в станицу Звериноголовскую Курганской области, где познакомился с будущим поэтом М. М. Люгариным (Заболотным), дружбу с которым пронёс через всю жизнь. Окончив среднюю школу, в 1928—1929 он учился в школе-девятилетке Кургана. К тому же периоду относится его первая литературная публикация: в газете «Красный Курган» были напечатаны первые стихи за подписью «Борис Кривощёков» — «О субботнике», «На озере», «Граммофон», «В школе», «Зима».

Вернувшись в станицу Звериноголовскую в 1930 году, Борис сразу включается в комсомольскую работу, сочиняя стихи и юморески для сельской агитбригады. Осенью того же года с другом М. М. Люгариным он едет в Москву в надежде опубликовать стихи в столичном журнале «Октябрь». Попытка окончилась неудачей, и, не желая возвращаться в родную деревню, друзья принимают решение поехать на Магнитострой. Так 19 октября 1930 года в жизни Бориса начался новый отсчёт. На новом месте ему довелось поработать плотником и бетонщиком. Здесь юный поэт вступил в литературное объединение «Буксир» и начал активно публиковаться в многочисленных газетах и журналах, издававшихся на Магнитострое. В 1930 году на страницах магнитогорской прессы впервые появились строки за подписью «Борис Ручьёв». В 1931 поэт вступил в комсомол и в том же году начал работать литсотрудником в газете «Магнитогорский комсомолец». В 1932 году стихи Ручьёва впервые вошли в книгу — они были напечатаны в сборнике молодых магнитогорских поэтов «Рождение чугуна», опубликованном Уральским книжным издательством. За первые три «магнитостроевских» года из-под пера Ручьёва вышел цикл стихов «Вторая родина», а также поэмы «Песня о страданиях подруги» и «Зависть». О последней, в силу её незрелости, автор впоследствии отзывался резко отрицательно, так что первая публикация поэмы состоялась лишь после его смерти.