Немецкий дух в опасности - Эрнст Роберт Курциус

между 1933 годом и серединой 1970‑х об этой книге не писалось решительно ничего371 (если оставить в стороне мелкие упоминания), – то в первый год после выхода книги, между началом 1932‑го и началом 1933 года, на «Немецкий дух» вышло не менее сорока отзывов, рецензий, реакций372. Отзывы эти шли со всех флангов (правые, левые, иудейские, протестантские и католические) и были достаточно разнообразными: были среди них и хвалебные373, и критические374. Уже в середине 1932 года появилась целая книга (по объему – небольшая брошюра) германиста (коллеги Курциуса по Боннскому университету) Ганса Наумана (на тот момент – ординарного профессора) «Немецкая нация в опасности»375, призванная составить конкуренцию работе Курциуса с правого, национального фланга. Книга эта на сегодняшний день практически забыта и даже в связке с «Немецким духом в опасности» упоминается достаточно редко: вызвано это, следует полагать, тем, что Науман не критикует Курциуса напрямую и даже его не упоминает – «Немецкая нация в опасности» составлена скорее в параллель «Немецкому духу» и призвана опровергнуть либерально-европейскую картину мира, продемонстрированную у Курциуса, через альтернативу – немецкое национальное мировоззрение. Эта работа представляется наиболее серьезным и концептуальным возражением, которое оспаривает не какие-то аргументационные частности, а всю картину мира, которую неизменно отстаивал Курциус.

Науман берет на себя достаточно глобальную задачу: обосновать новое представление о «народности» и выявить сущностные отличия немецкой нации от всех остальных (хотя бы, как он говорит, «зачерпнуть пару ведер из этого безбрежного моря»376). Первый шаг на этом пути: апофатический – Науман последовательно рассматривает и отвергает различные категории человеческого бытия, которые нельзя принимать за существо «народности». Отпадают, по Науману, такие категории, как раса и государственность, пространство и время, язык, право и обычай, мировоззрение, религия и наука. Для Volskstum все это – «одежды или инкарнации», но не подлинная суть377. Культура – это и вовсе понятие, в основном чуждое для «народности», поскольку она передается от «великих господствующих народов» и замещает собой народную самобытность378. Настоящая основа этой самобытности заключается в «примитивах», всеобщих и неизменных (Науман специально оговаривает, что под примитивным понимает здесь простейшие и первобытные начала, без какой бы то ни было отрицательной окраски379). «Трагедия немецкой истории» заключается в том, что с древнейших времен (от Цезаря и Тацита) она замутнена чужеродными элементами культуры и классики; немецкая картина «народной гармонии между героическими и примитивными элементами» испорчена тем, что Науман называет германским началом, то есть римским взглядом на все «немецкое»380. Столкновение германского и немецкого: вот фундаментальная основа всех противоречий внутри нации; романизированная культура всего «германского» – это не более чем стилизация и попытка искусственно пересадить антично-гуманистические воззрения на непригодную для этого почву немецкой народности. Науман выявляет ряд компонентов и центральных понятий из христианской и греко-римской традиций, которые «отравляли» немецкую жизнь на протяжении тысячелетий и превратили немецкую историю в «вечную Германию»; представления о героизме, о супружестве, о задачах мужчины и женщины, о войне, о мифологии, о государственном устройстве: все эти основополагающие жизненные концепции решительно искажены романским влиянием и от века даны немцам не в том виде, какой сообразен их собственной национальной духовности381. Единственный способ добраться до подлинно немецкого содержания – сопоставление сходных образцов и выявление таких вариаций, которые нехарактерны для классической традиции; в качестве примера Науман приводит легенду о Норнагесте, имеющую явную параллель в античном мифе о Мелеагре, но видоизмененную на «немецкий» лад: Мелеагр остается «жертвой и игрушкой слепого фатума» (пассивная классицистская идея, противопоставляющая героя его року), а Норнагест становится хозяином своей судьбы и держит ее, физически воплощенную в виде свечи, в своих руках («немецкая» идея о единстве героического и судьбоносного). Все это Науман называет «священной трансформацией» и призывает немецких ученых обращать внимание: инородные элементы не только заимствовались, но и преображались в ходе немецкой истории; среди «германского» можно выделить частицы «немецкого»382.

Специальный раздел Науман посвящает общественным сословиям; касается он и темы рыцарства. Напомним, что Курциус, в конце первой главы «Немецкого духа», ссылается на работу Наумана о рыцарском сословии начала XIII столетия. Курциус надеется, что в современной Германии получится «увязать внутреннее содержание национальной идеи с идеей гуманистической», как, по Науману, это было уже однажды сделано383; Курциус приводит такую цитату и выражает надежду, что нечто подобное произойдет с новой Германией:

Античное начало, германское и христианское, породили, совместным усилием, идею куртуазности: началась эпоха специфической придворной культуры. Впервые, кажется, из германского плюс христианского плюс классицистского – в нераздельном союзе – родилось нечто подлинно немецкое, отразившееся, как известно, на всех последующих столетиях.

В «Немецкой нации» Науман возвращается к этой теме и значительно корректирует (или проясняет) тот образ европейского германства, который как будто был обрисован в статье «Ritterliche Standeskultur». Теперь оказывается, что речь шла еще об одном витке «священной трансформации», когда немецкий элемент выявлялся при столкновении сразу нескольких чужеродных: христианское и античное начала исполнились, в своем соединении, таким количеством внутренних противоречий, что «германство» могло выстоять только за счет своей устойчивой внутренней «немецкости». Здесь же Науман подступает к идее Вечного Рима, которая, по Курциусу, определяет европейское мышление384; по Науману, римская и романская концепция гражданина, civis, совершенно чужда подлинно немецкому социальному устройству: «гражданство» подразумевает монолитную структуру нации, равенство и однородность; немецкое общество по природе своей сословно и всегда, на всем протяжении своей истории расслаивалось на дворянство и крестьянство385. Попытки внедрить романское общественное устройство на немецких землях неизменно приводят к упадку национального духа386. Наравне с дворянством и крестьянством в ходе поздней истории выделилось еще и буржуазное сословие; носителем «подлинной примитивности и наивного творчества» неизменно оставалось крестьянство, воплощающее первобытную силу немецкой народности в ее магических первоосновах; дворянство воплощает собой «германский» элемент и тоже является неотъемлемой частью общества; интеллектуальная буржуазия, с другой стороны, есть ненемецкий элемент, искусственный и привнесенный, но при том крайне безвольный и потому, в нормальном состоянии, не угрожающий национальному своеобразию387. Тем не менее с XIX века в обществе укрепился идеал Bildung как «образовательной культуры», а идеал этот целиком произведен буржуазией (здесь Науман вновь воспроизводит формулировки Курциуса и перетолковывает их); образовательная культура – это произведение узкого кружка эстетствующих388 «германцев», которые никогда не были причастны к немецкой нации. Упадок этой антинациональной образовательной культуры в «здоровом» государстве неизбежен: «Не стоит даже предполагать, что буржуазный идеал образовательной культуры с его скудным базисом может стать достоянием всей нации