След «Семи Звезд» - Андрей Чернецов

Порядок – не то чтобы идеальный, но зато такой милый домашний: разноцветные половички, высокий книжный шкаф-стенка. Хотя комната и невелика, но мебель расставлена так, что удивительным образом не загромождает ее. Компьютер на небольшом столике. (Это он все никак себе не заведет – дома же практически не работает, и в игры всякие не играет. Как тот же Хасикян – мастер по всяким там «Думам» со «Сталкерами».) И большая птичья клетка у окна.

Не просто клетка – настоящий вольер, сделанный в виде сказочного древнерусского терема. В нем на жердочке устроилась крупная, черная с серебром птица, что, нахохлившись, лениво повела крупной головой в сторону гостя и вперила в него пронзительный желтый глаз.

– Это и есть ваша птичка?

«Птичка» недовольно каркнула.

– Да, это Прохор.

Сказать по правде, воронов Вадим не любил. Не то чтобы и впрямь считал их зловещими символами чего-то там. Просто трудно было любить их после того, как сам этих черных птиц, выклевывавших мертвецам глаза на разбитых снарядами городских руинах…

Молодой симпатичной девушке куда бы больше подошел, по его мнению, попугайчик, канарейка или чистоплотный скворец. На худой конец – кошка. Но не высказывать же это хозяйке? Между прочим, он в гостях.

Размерами домашний питомец смахивал на бройлера средней упитанности. Сперва Вадим решил было, что это какой-то редкий подвид, но, присмотревшись к подернутым, будто инеем, перьям и к бледной кости клюва, понял – не тем объясняется странный окрас. Просто ворон очень стар.

Варя, бормоча под нос «Проша, Проша», начала через заботливо подведенный желобок сыпать в кормушку древней птице какие-то сухие гранулы, набирая их лопаточкой из ярко-красной коробки с иностранными надписями. Это что, уже специальный корм для домашних воронов выдумали?!

– Чем вы его потчуете? – осведомился он у девушки.

– «Китикэт». Прохор его очень уважает.

Услышав свое имя, птица забавно раскланялась, как будто благодарила за угощение.

– А вы не очень похожи на милиционера, – сообщила Варвара, закончив кормежку.

– А что, лицо умное? – не обиделся майор.

– И это тоже. Но главное – речь у вас слишком книжная. «Потчуете»! – девушка хитро улыбнулась. – Я ж все-таки филолог, да еще и журналист.

– А я, между прочим, тоже интеллигент в третьем поколении, – отшутился Вадим. – Отец доцент, маман – старший преподаватель.

Чуть не впал в соблазн процитировать крылатую фразу Владимира Вольфовича об отце-юристе и матери-русской, но сдержался. Почувствовал, что не ко времени и не к месту поминать Жириновского.

– Я ведь в милицию случайно попал… Пришел как раз в девяносто втором из армии, а тут уже все наизнанку вывернуто. Как жить – не знаешь. Вот, пошел в милицию, хоть какой-тот кусок хлеба обеспечен и знаешь, чем заняться. Вот так с тех пор и…

– А родители? Как они отреагировали?

– Ужаснулись жутко! Позвали к себе. Отец к тому времени был в Германии. Мама – в Израиле – вышла замуж за своего профессора… Кстати, а ваши как смотрят на то, что их дочка пишет про колдунов с ведьмами?

– Никак, – в глазах хозяйки разлилась застарелая печаль. – Они погибли, когда мне был годик. В Спитаке. Поехали навестить мамину сестру, которая там жила, и вот… неудачное время выбрали. Меня тетка по отцовской линии вырастила, Марфа, царствие ей небесное…

– Простите, – бросил Вадим.

– Не за что… Ой, что я тут заболталась, чаю надо поставить…

Варя ушла, оставив Вадима наедине с вороном.

Пока она хозяйничала на кухне, Савельев подошел к книжному шкафу. Книги, как скажет любой психолог (и следователь), могут многое рассказать об их владельце.

Глянцевых обложек почти не было заметно, и, что порадовало почему-то майора, совсем не было этих дурацких любовных женских романов про разных донов Педро и Анжелик. Все больше классика. И старая, и новая. Шекспир, Куприн, Горький с Чеховым, Пелевин, Павич, Перес-Реверте… Три издания «Слова о полку Игореве», сборники «Памятники литературы Древней Руси», сочинения академиков Лихачева и Рыбакова. (Ну да, ведь девочка, помнится, специализировалась на начальном этапе русской словесности.)

Литературы по магии и оккультизму, вопреки ожиданиям, Вадим почти не заметил. Всякие справочники, трехтомная энциклопедия «Мифы народов мира», «Золотая ветвь» Фрезера, какие-то книжки в бумажных обложках – как печатали лет десять назад. И непонятно как затесавшийся среди наукообразных сочинений «Дракула» Брэма Стокера.

Сыщик вынул одну из книжек, оказавшуюся справочником по волшебным цветам и травам. «Мак, – прочел Вадим. – Символ Великой Матери, означающий кроме самой Гекаты-Кибелы деву, ночь, сон. Посвящен всем лунным ночным божествам. Символизирует плодовитость, забвение, праздность. Кроваво-красный олицетворяет страдания Христа. В греко-римской традиции – эмблема Деметры, Цереры, Персефоны, Венеры, Гипноса Морфея». Любопытно, что бы сказали на такое его знакомые потребители маковой соломки?

Взял другую книгу, стоящую рядом, раскрыв на середине. «Книги, не попавшие в канон, начинают жить своей тайной жизнью, частично переписываясь, частично уничтожаясь. Традиция апокрифической литературы не утратила своего значения, тесно переплетаясь с иной запрещенной литературой, гностической и тайноведческой, основателем которой в первом веке был легендарный Симон Маг. Литература не для всех, а для избранного меньшинства, пасущего судьбы людей. Переписки соратников по партии, протоколы заседаний секретных обществ иллюминатов, уставы идеологических сект, красочные политические ребусы живут и ныне, веселя несмышленого обывателя своей ярмарочной небывальщиной,