Ювелиръ. 1809 - Виктор Гросов

class="p1">— Иван Петрович, — скомандовал он тоном, не терпящим возражений, — прислони-ка вон тот обрезок к стене.

Кулибин, бурча под нос про порчу имущества, послушно приставил кусок нашей «слоеной» брони к кирпичной кладке.

Щелкнул взводимый курок. Толстой встал вполоборота, небрежно, лениво, словно на дуэли с заведомо слабым противником. Дистанция — пять шагов. Убойная.

Грохот в замкнутом каменном мешке ударил по перепонкам физически, словно тяжелой ладонью. Кузню мгновенно заволокло пороховым дымом, перебившим запах угольной гари.

Когда сизая пелена чуть рассеялась, мы приблизились к мишени.

Свинец, встретившись с нашей «композитной» защитой, превратился в безобразную, расплющенную кляксу. Внешний лист стали получил глубокую вмятину, окалина отлетела веером, но сквозного пробития не было. Начинка из песка и стекла сработала как демпфер, погасив кинетическую энергию. С внутренней стороны металл даже не вспучился.

Толстой ногтем сковырнул еще теплый кусочек свинца.

— Броня, — констатировал он с довольной ухмылкой. — Держит, чертовка. Если вы весь ящик таким манером скроите — его и десятком выстрелов не возьмешь.

Он повернулся ко мне, пряча пистолет за пояс. Теперь в его взгляде не было ни снисхождения, ни скуки.

— Вы, мастер, опасный человек. Строите бастион. И начиняете его ловушками, как хороший редут перед штурмом. Это… похвально. В наше время надеяться можно только на толщину стен и сухой порох.

— И на друзей, — добавил я, опираясь на трость.

Толстой кивнул, и на миг его лицо стало серьезным, лишенным привычной маски бретера.

— И на друзей. Особенно если у них рука твердая.

Хлопнув меня по плечу, граф направился к выходу.

— Ладно. Стройте свой каземат. А я пройдусь, проверю посты. Что-то слишком тихо сегодня на улицах. Не к добру эта тишина.

Дверь хлопнула, впустив клуб морозного пара. Я остался стоять, глядя на дымящуюся вмятину в стали. Сейф будет надежным, в этом сомнений нет. Но старый дуэлянт прав: стены — это лишь половина защиты. Главное — те, кто стоит на этих стенах.

В дом я вернулся затемно, оставив в кузне тяжелый дух каленого железа. Организм требовал горячего чаю и тишины, но вместо отдыха я с порога угодил в эпицентр чужой драмы.

В полумраке коридора на меня налетел Воронцов. Вылетел из конторы Варвары, словно ошпаренный, с лицом человека, только что прочитавшего приказ о собственном разжаловании в рядовые. Лакированный козырек фуражки жалобно хрустел в побелевших пальцах — еще немного, и сломает. Алексей даже не сбавил шаг: короткий, сухой кивок куда-то сквозь меня, и стук каблуков удалился к выходу. Дверь за ним затворилась мягко, почти беззвучно.

Дверь в контору осталась приоткрытой.

Варвара застыла у темного окна. Спина выпрямлена в струну — хоть сейчас на плац, но плечи предательски поникли, будто на них рухнул свод Казанского собора. Слез не было — эта женщина скорее дала бы себя четвертовать, чем разрыдалась. Только взгляд, упертый в черноту двора, где февральская метель заметала следы ее несостоявшегося счастья, выдавал катастрофу.

Заходить я не стал. Поднявшись к себе, плеснул в чашку остывшего, вяжущего рот чая и свалился в кресло.

Ситуация была понятна. И отвратительна в своей безысходности.

Я привык, что капитал и упорство — универсальные отмычки. В моем времени Илон Маск мог жениться на эпатажной певичке, а британский принц — на сериальной актрисе, и небо не падало на землю. Здесь же я с разбегу влетел лбом в стену, которую не брал ни динамит, ни алмазный резец.

Сословия.

Проклятые, невидимые клетки, прутья которых прочнее любой легированной стали. Варвара — дворянка. Вдова, бесприданница, но — «благородная». В рангах она стоит на ступень выше любого купца-миллионщика. Однако ради выживания она вынуждена работать. Вести хозяйство у меня, безродного мещанина, пусть и с деньгами. Для света это падение. Клеймо. «Приживалка», «экономка» — грязные слова.

А Воронцов? Столбовой дворянин. Гвардеец. Честь мундира, будь она неладна. Женитьба на «торговке», стоящей за прилавком ювелирной лавки, захлопнет перед ним двери всех приличных домов. Полковые товарищи перестанут подавать руку, карьера рассыплется. Их обоих ждет вакуум. Социальная смерть.

В памяти всплыл образ Сперанского. Вторая фигура в Империи, мозг государственных реформ, любимец Александра. Но кто он для местной элиты? Для Толстого, Куракина, для всех этих надутых Ростопчиных? Попович. Выскочка. Сын сельского дьячка, посмевший учить их жить. Они ненавидят его не за проекты уложений. Они ненавидят его нутром — за то, что он посмел стать выше их умом, оставаясь ниже кровью. Ждут его ошибки, как стая шакалов раненного льва. И сожрут, едва царь отведет взгляд.

Вот она, Россия 1809 года. Империя фасадов, где талант разбивается о гербовую бумагу, а умный купец обязан ломать шапку перед идиотом с родословной. Где женщина выбирает между любовью и правом считаться человеком, а не функцией.

Варвара не могла бросить «Саламандру» — это ее жизнь, финансовая свобода, ее способ не зависеть от подачек. Но и выйти замуж, оставаясь здесь, она не могла. Тупик.

Я мог решить задачу с хрупким сапфиром, обмануть физику, спрятать трещину под оправой. Но как замаскировать «трещину» в биографии? Как обмануть косное, жестокое общество?

Меряя шагами паркет кабинета, я чувствовал себя беспомощным. Мои знания из будущего здесь не стоили ломаного гроша. Я не знал кодов к этому социальному замку. Чужак, выучивший язык, но не понимающий подтекста.

Требовался проводник, живущий в этом серпентарии и знающий, как не быть укушенным. Тот, кто сам нарушал правила и не просто выжил, а преуспел — кто умеет превращать недостатки в пикантные достоинства.

Элен.

«Черная вдова», хозяйка самого блестящего и скандального салона Петербурга. Женщина, которую свет отверг, но к которой свет ездил на поклон. Опальная аристократка, выстроившая суверенное государство в собственной гостиной. Уж она-то знала эту кухню изнутри. Знала, как подать мезальянс под соусом романтического подвига и заставить сплетников заткнуться или, наоборот, говорить именно то, что выгодно ей.

Взгляд на часы: половина десятого. Для визита вежливости — вопиюще поздно. Но не к ней.

Накидывая тяжелую шубу, я нащупал в кармане связку ключей. Я ехал не к любовнице. Я ехал к кризис-менеджеру, консультанту по выживанию в джунглях высшего света. Если кто и мог найти лазейку в лабиринте, куда загнали себя Варя и Леша, то только она.

Ветер на крыльце ударил в лицо горстью колючего снега, но холода я не чувствовал — грела злость на этот век, на эти правила, на эту идиотскую игру, где живые люди — фишки, раскрашенные в геральдические цвета.

Ну ничего. Я научился плавить металлы. Научусь плавить и условности.

— Гони! — рявкнул я Ефимычу, прыгая