Народные русские сказки А. Н. Афанасьева в трех томах. Том 3 - Александр Афанасьев

№393 [185]

Жила-была баба, у ней было три сына. Встали они ранехонько, пошли в поле, застрелили журавля, принесли к матери: «Свари, матушка, к обеду!» А сами поехали сено косить. На ту пору зашли к бабе солдаты — люди дорожные; налила она им щей и говорит: «Загадаю вам загадку». — «Какую, бабушка?» — «Доселева Курлинской-Мурлинской под Небесинском

летал, а в нынешни годы очутился в городе Печинском, во селе Горшинском». Солдаты хоть давно смекнули, чем щи-то пахнут, одначе притворились, будто ничего не догадываются. «Подумайте, родимые, а я вот на погреб за молоком пойду».

Пока старуха на погреб ходила, солдаты утащили у ней журавля. «Что ж, отгадали загадку?» — спрашивает старуха. «Нет, бабушка, твоей не отгадали, а свою загадали: доселева Курлинской-Мурлинской под Небесинском летал да в город Печинской попал, а в нынешни годы очутился в городе Суминском, в селе Заплечинском. Отгадай-ка, божья старушка!» — «Нет, родные! Ваша загадка длиннее моей, мне не разгадать ее...»

№394 [186]

Старуха сварила во щах гуся. Приходит к ней на квартиру солдат... «А что, служивый, — спрашивает старуха, — не бывал ли ты в городе Горшанске, не знавал ли там Гагатея Гагатеевича?» — «Как не знать! Только теперь его там нету: Гагатей Гагатеевич вышел оттудова в город Кошелянск[187], в село Заплечанское, а наместо его в город Горшанск приехал Плетухан Плетуханович, сын Ковырялкин[188]». Тут ударили сбор; солдат простился с старухою и пошел в поход. Идет с товарищами, глядь — лежит на дороге зуб от бороны; поднял его и спрятал в карман.

Пришли в другую деревню. Досталось нашему солдату опять к глупой бабе на квартиру. Сел обедать, вынул зуб, что дорогой нашел, и ну мешать щи. Подает ему хозяйка солонку: «На, посоли, служивый!» — «Не надо мне твоей соли! Я вот этим зубом помешаю — все одно что солью посыпал!» (А уж он давно посолил щи своей солью). «Вишь, диво какое, — думает хозяйка, — с таким добром и соли покупать не надо!» Попробовали щи — как есть солоны! «Не продашь ли зуб?» — «Купи». — «А что возьмешь?» — «Рубль серебра да двадцать аршин холста». На том и поладили. «Вот тебе зуб, — говорит солдат, — как станешь щи мешать, приговаривай: шуны́-буны́, будьте щи солоны́! Муж приедет, будут шлепанцы-хлопанцы». Взял рубль денег да кусок холста и пошел куда надо.

После того воротился мужик домой и спросил обедать. Налила ему баба щей, а соли не дает. «Что ж ты, про соль позабыла?» — «Нет, хозяин! У меня теперь есть такая штука, что и соли покупать не станем!» Вытащила зуб и зачала мешать в миске да приговаривать: «Шуны́-буны́, будьте щи солоны́! Муж приедет, будут шлепанцы-хлопанцы!» Мужик попробовал щи — совсем без соли. «А что дала за эту штуку?» — «Рубль серебра да двадцать аршин холста». Схватил ее муж за косу и пошел таскать: «Вот тебе шлепанцы, вот тебе хлопанцы!»

Мертвое тело

№395 [189]

В некоем царстве, не в нашем государстве жила старушка-вдова; у ней было два сына умных, а третий дурак. Стала мать помирать, стала имение отказывать — кому что, и просит умных: «Не обделите, сынки, дурака; было бы всем поровну!» Вот старуха померла, умные братья разделили все имение меж собой, а дураку ничего не дали. Дурак схватил покойницу со стола и потащил на чердак. «Что ты, дурак! — закричали на него братья. — Куда поволок?» А дурак в ответ: «Вы двое все добро себе забрали; мне одна матушка осталась!» Втащил наверх и принялся кричать во все горло: «Люди добрые, поглядите — матушку убили!» Братья видят — худо дело! — и говорят ему: «Дурак, не кричи! Вот тебе сто рублев; вот тебе лошадь!»

Дурак взял деньги, запряг лошадь, посадил старуху на дровни и повез ее, словно живую, на большую дорогу. Скачет навстречу ему барин, колокольчик под дугой так и заливается: дурак с дороги не сворачивает. «Эй ты, олух, вороти в сторону!» — кричит барин. «Сам вороти!» — отвечает дурак. Барин осерчал, заругался, не велел сворачивать, наскакал на дровни и опрокинул набок; старуха упала, а дурак завопил: «Караул, караул! Барин матушку до смерти зашиб!» — «Молчи, дуралей, вот тебе сто рублев». — «Давай триста». — «Черт с тобой! Бери триста, только кричать перестань». Дурак взял с барина деньги, положил старуху на дровни и поехал в ближнее село; пробрался задами к попу на двор, залез в погреб, видит — стоят на льду кринки с молоком. Он сейчас поснимал с них покрышки, приволок свою старуху и усадил возле на солому; в левую руку дал ей кувшин, в правую — ложку, а сам за кадку спрятался.

Немного погодя пошла на погреб попадья; глядь — незнамо чья старуха сметану с кринок сымает да в кувшин собирает; попадья ухватила палку, как треснет ее по голове — старуха свалилась, а дурак выскочил и давай кричать: «Батюшки-светы, караул! Попадья матушку убила!» Прибежал поп: «Молчи, — говорит, — я тебе сто рублев заплачу и мать даром схороню». — «Неси деньги!» Поп заплатил дураку сто рублев и похоронил старуху. Дурак воротился домой с деньгами; братья спрашивают: «Куда мать девал?» — «Продал, вот и денежки». Завидно стало братьям, стали сговариваться: «Давай-ка убьем своих жен да продадим. Коли за старуху столько дали, за молодых вдвое дадут». Ухлопали своих жен и повезли на базар; там их взяли, в кандалы заковали и сослали в Сибирь. А дурак остался хозяином и зажил себе припеваючи, мать поминаючи.

№396 [190]

Жил-был старый бобыль с своею старухой; у него было три сына: двое умных, младший — Иван-дурак. Случится большим братьям на охоту идти, и дурак за ними идет; те ловят зверей да птиц, а дурак крыс да мышей, сорок да ворон. Вот как-то посеяли умные братья горох в огороде, а Ивана-дурака от воров караулить поставили. Понадобилось старухе, их матери, в огород сходить; только влезла туда, Иван-дурак заприметил и говорит само с собой: «Погоди ж, изловлю я вора; будет меня помнить!» Подкрался потихоньку, поднял дубинку да как треснет старуху по голове — так она и не ворохнулась, навеки уснула!

Отец и братья принялись ругать, корить, увещать дурака, а он сел на печи, перегребает сажу и говорит: «Черт ли ее на кражу нес! Ведь вы сами меня караулить поставили». — «Ну, дурак, — говорят братья, — заварил кашу, сам и расхлебывай; слезай с печи́-то, убирай мясо!» А дурак бормочет: «Небось не хуже другого слажу!» Взял старуху, срядил в празднишну одежу, посадил на повозку в самый задок, в руки ей пяла[191] дал и поехал деревнею.

Навстречу ему чиновник едет: «Свороти, мужик!» Дурак отвечает: «Свороти-ка сам, я везу царскую золотошвейку». — «Мни его, мошенника!» — говорит барин кучеру, и как скоро поверстались ихние лошади — зацепились повозки колесами, и опрокинулся дурак со старухою: вылетели они далёко! «Государи бояре! — закричал дурак на весь народ. — Убили мою матушку, царскую золотошвейку!» Чиновник видит, что старуха совсем лежит мертвая, испугался и стал просить: «Возьми, мужичок, что́ тебе надобно, только не сзывай народу». Ну, дурак не захотел хлопотать много, говорит ему: «Давай триста рублей мне, да попа сладь[192], чтоб покойницу прибрал». Тем дело и кончилось; взял дурак деньги, поворотил оглобли домой, приехал к отцу, к братьям, и стали все вместе жить да быть.

Шут

№397 [193]

В одной деревне жил шут. Какой-то поп вздумал ехать к нему, говорит попадье: «Ехать было к шуту, не сшутит ли каку́ шутку!» Собрался и поехал; шут по двору похаживает, за хозяйством присматривает. «Бог в помощь, шут!» — «Добро жаловать, батюшка! Куды тебя бог понес?» — «К тебе, свет; не сшутишь ли шутку мне?» — «Изволь, батюшка; только шутку-то я оставил у семи шутов, дак снаряди потеплей да дай лошади съездить за нею». Поп дал ему лошадь, тулуп и шапку. Шут сел и поехал. Приехал к попадье и говорит: «Матушка! Поп купил триста пудов рыбы; меня вот послал на своей лошади к тебе за деньгами, триста рублей просит». Попадья тотчас отсчитала ему триста рублей; шут взял и поехал назад. Приезжает домой, тулуп и шапку положил в сани, лошадь в ограду пустил, а сам спрятался. Поп пождал-пождал, не мог дождаться, собрался и воротился к попадье. Она спрашивает: «А где рыба-то?» — «Какая рыба?» — «Как какая! Шут приезжал за деньгами, сказывал, будто ты заторговал триста пудов рыбы; я ему триста рублей дала». Узнал поп, каковую шутку сыграл над ним шут!

На другой день собрался, и опять к шуту. Шут знал, что поп приедет, переоделся женщиной, взял пресницу[194] и сел под окошко, сидит да прядет. Вдруг поп: «Бог в помочь!» — «Добро жаловать!» — «Дома шут?» —