Колчаковщина: Гражданская война в Сибири - Николай Дмитриевич Авксентьев

поезд 1-й Сибирской армии, к самой станции была стянута егерская бригада этой же армии, личный конвой генерала Пепеляева и одна батарея. В вагоне адмирала находились целый день оба брата Пепеляевы, — генерал, приехавший из Томска, и премьер-министр — из Иркутска.

Когда я пришел к верховному правителю с докладом всех подготовленных распоряжений по выполнению принятого плана, то нашел его крайне подавленным. Пепеляевы сидели за столом по сторонам адмирала. Это были два крепко сшитых, но плохо скроенных, плотных сибиряка; лица у обоих выражали смущение, глаза опущены вниз — сразу почувствовалось, что перед моим приходом велись какие-то неприятные разговоры. Поздоровавшись, я попросил у адмирала разрешения сделать доклад без посторонних; Пепеляевы насупились еще больше, но сразу же ушли. Верховный правитель внимательно, как всегда, выслушал доклад о всех принятых мерах и начал подписывать заготовленные приказы и телеграммы; последним был приказ реорганизации 1-й Сибирской армии в неотдельный корпус.

Адмирал поморщился и начал уговаривать меня отложить эту меру, так как она может-де вызвать большое неудовольствие, даже волнения, а то и открытое выступление.

— Вот, — добавил он, — и то мне Пепеляевы уже говорили, что Сибирская армия в сильнейшей ажитации, и они не могут гарантировать, что меня и вас не арестуют.

— Какая же это армия и какой же это командующий генерал, если он мог дойти до мысли говорить даже так и допустил до такого состояния свою армию. Тем более необходимо сократить его. И лучший путь — превратить в неотдельный корпус и подчинить Войцеховскому.

Верховный правитель не соглашался. Тогда я поставил вопрос иначе и спросил, находит ли он возможным так ограничивать права главнокомандующего, не лишает ли он этим меня возможности осуществить тот план, который мною составлен, а адмиралом одобрен.

— А я не могу допустить генерала, который хотя и в скрытой форме, но грозит арестом верховному правителю и главнокомандующему, который развратил вверенные ему войска, — докладывал я, — иначе я не могу оставаться главнокомандующим.

Все это сильно меня переволновало, что, очевидно, было очень заметно, так как адмирал Колчак стал очень мягко уговаривать пойти на компромисс; здесь он, между прочим, сказал, что оба Пепеляевы и так уже выставляли ему требование сменить меня, а назначить главнокомандующим опять генерала Дитерихса.

Я считал совершенно ненормальным и вредным подобное положение и доложил окончательно, что компромисса быть не может.

— Хорошо, — согласился адмирал, — только я предварительно утверждения этого приказа хочу обсудить его с Пепеляевыми. Это мое условие.

Через несколько минут оба брата были позваны адъютантом, и две массивные фигуры вошли, тяжело ступая, в, салон-вагон.

Приказ о переформировании 1-й Сибирской армии в неотдельный корпус произвел ошеломляющее впечатление.

Сначала Пепеляевы видимо растерялись, но затем генерал оправился и заговорил повышенным, срывающимся в тонкий крик, голосом:

— Это невозможно, моя армия этого не допустит…

— Позвольте, — перебил я, — какая же это, с позволения сказать, армия, если она способна подумать о неисполнении приказа. То вы докладывали, что ваша армия взбунтуется, если ее заставят драться под Омском, теперь — новое дело.

— Думайте, что говорите, генерал Пепеляев, — обратился к нему резким тоном, перебив меня, адмирал. — Я призвал вас, чтобы объявить этот приказ и заранее устранить все недоговоренное, — главнокомандующий считает, что эта перемена вызывается жизненными требованиями, необходимыми для успеха плана, и без этого не может нести ответственности. Я нахожу, что он прав.

Министр Пепеляев сидел, навалившись своей тучной фигурой на стол, насупившись, тяжело дышал, с легким даже сопеньем, и нервно перебирал короткими пальцами пухлых рук. Сквозь стекла очков просвечивали его мутные маленькие глаза, без яркого блеска, без выражения ясной мысли; за этой мутью чувствовалось, что глубоко в мозгу сидит какая-то задняя мысль — засела так, что ее не вышибить ничем: ни доводами, ни логикой, ни самой силой жизни. После некоторого молчания, министр Пепеляев начал говорить, медленно и тягуче, словно тяжело ворочая языком. Сущность его запутанной речи сводилась к тому, что он считает совершенно недопустимым такое отношение к 1-й Сибирской армии, что и так слишком много забрал власти главнокомандующий, что общественность вся недовольна за ее гонение…

— Так точно, — пробасил А. Пепеляев-генерал, — и моя армия считает, что главнокомандующий идет против общественности и преследует ее…

— Что вы подразумеваете под общественностью? — спросил я его.

— Ну вот, хотя бы земство, кооперативы, Закупсбыт, Центросоюз да и другие.

— То-есть вы хотите сказать — эсеровские организации. Да, я считаю их вредными, врагами русского дела.

— Позвольте, это подлежит ведению министра внутренних дел, — обратился ко мне, глядя поверх очков, министр.

— Разрешите, ваше высокопревосходительство, снова выразить мне, — заговорил он, грузно повернувшись на стуле к верховному правителю, — то, что уже докладывал: вся общественность требует ухода с поста генерала Сахарова и замены его снова генералом Дитерихсом, а я, как ваш министр-председатель поддерживаю это…

— Что вы скажете на это? — тихо спросил меня адмирал?

Я ответил, — что не могу позволить, чтобы кто-либо, даже премьер-министр, вмешивался в дела армии, что не допустима сама мысль о каких-либо давлениях со стороны так называемой общественности; вопрос же назначения главнокомандующего — дело исключительно верховного правителя, его выбора и доверия.

— Тогда, ваше высокопревосходительство, освободите меня от обязанности министра-председателя. Я не могу оставаться при этих условиях, — тяжело, с расстановкой, но резко проговорил старший Пепеляев.

Верховный правитель вспыхнул. Готова была произойти одна из тех гневных сцен, когда голос его гремел, усиливаясь до крика, и раздражение переходило границы; в такие минуты министры его не знали, куда деваться, и делались маленькими-маленькими, как провинившиеся школьники. Но через мгновение адмирал переборол себя. Лицо потемнело, потухли глаза, и он устало опустился на спинку дивана.

Прошло несколько минут тягостного молчания, после которого верховный правитель отпустил нас всех.

— Идите, господа, — сказал он утомленным и тихим голосом, — я подумаю и приму решение. Ваше превосходительство, — обратился он, некоторой даже лаской смягчив голос, — этот приказ подождите отдавать, о переформировании 1-й Сибирской армии, а остальные можно выпустить.

Через несколько часов было получено известие о вооруженном выступлении частей Сибирской армии в Новониколаевске. Там собралось губернское земское собрание фабрикации периода керенщины, состоявшее поэтому тоже из эсеров; вызвали они полковника Ивакина и совместно с ним выпустили воззвание о переходе полноты всей государственной власти к земству и о необходимости кончить гражданскую войну.

Ивакин, не объяснив дела полкам, вывел их на улицу и отправился на вокзал арестовывать командующего 2-й армией генерала Войцеховского. Оцепили его поезд и готовились произвести самый арест, но в это время к станции подошел, узнавши о беспорядках, полк 5-й польской дивизии под командой ее начальника полковника Румши и предъявил