Legenda о «писающем британце» - Павел Тюрин

Для записей искренних благодарностей и заманчивых предложений, об открытиях и озарениях

____________________

____________________

____________________

____________________

____________________

____________________

Для жалобщиков

____________________

____________________

____________________

Геннадий Вальдберг

«LEGENDA о „писающем британце“» или Тристрам Шенди, джентльмен из «большой деревни»

(попытка рецензии)[216]

…письмам школьных наставниц можно доверять в той же мере, как и надгробным эпитафиям…

Нетривиальная книга попала ко мне в руки, причем на всех абсолютно уровнях, начиная с обложки и оформления, и кончая манерой подачи материала. Что в купе оказалось настолько для меня неожиданным, что, честно скажу, растерялся. К чему – ну нисколько, ничуть я не склонен. Умею, как правило, себя подготовить к встрече с вещами, каких прежде не видывал. А тут… – и на старуху бывает проруха! – было сказано кем-то когда-то. Причиной чему, этой самой прорухи, как теперь понимаю, послужило то обстоятельство, что в сегодняшнем нетривиальных вещей – кот наплакал, с огнем не найдешь! – как до сих пор я считал. И рад, что ошибся! – хотя с каждым днем, увы, их становится меньше. Однако, процесс убывания нетривиальности оставлю пока в стороне. Кое в чем до того вижу долг разобраться.

Сюжет, взятый Павлом Тюриным за основу своего монументального, – не побоюсь этого слова, – повествования, на первый взгляд, достоин разве что фельетона. Ну, некий субъект взял и помочился на какой-то там памятник. Чем, казалось, кого удивишь? И похлеще мы всякое видели. Пива лишнего выпил, покрепче чего – приспичило, в общем, нужду надо справить. И окажись поблизости туалет – писать было бы не о чем.

И все-таки – книга. Зачем? Почему? Ответ тут как будто лежит на поверхности: памятник подвернулся не тот, не какое-то капище, груда камней, а монумент, символ свободной Латвии. Свободной когда-то и свободной сегодня. Да и субъект – ладно бы, свой, из наших один, так тоже ведь нет, посланец туманного Альбиона…

И здесь происходит первая осечка. Во всяком случае, так было со мной: все мы склонны забегать вперед паровоза и, упреждая автора, предсказывать, о чем он напишет дальше. Возмутится, понятно: как же, мол, так? Британский турист, иными словами, человек, по определению, культурный, приехавший к нам из Европы, на которую мы с детства привыкли смотреть снизу вверх. Посетивший, сделавший нам одолжение, и отнюдь не с целью пописать, а ознакомиться с достопримечательностями мало знакомой, а то и вовсе неизвестной ему страны. Но с этого места Тюрин повернет все события так, что только руками развести остается.

Этот дерзкий поступок, даже вызов, если хотите, брошенный обществу гражданином Британии по имени Richard P. Blockhead (в переводе – тупая голова, болван), как это не покажется странным, не вызовет ни переполоха среди рижан, ни возгласов протеста, ни призывов к наказанию. И уж тем более не подтолкнет к демонстрациям у британского посольства. Произойдет нечто прямо обратное, чего и ожидать-то было нельзя. Акция, осуществленная Ричардом, будет воспринята прогрессивными умами, а вслед за ними и другими умами, менее прогрессивными, как проявление подлинной свободы духа. Для чего на поверхность будут извлечены параллели с брюссельским мальчиком Жюльеном, который, если следовать сказке, написал на крыльцо злой феи, за что та превратила его в камень. «Историки пишут теперь, что Petit Julien символизирует свободу личности и бунтарский дух брюссельцев, и потому нынешние правозащитники требуют срочно установить в Риге скульптуру уже не мальчика, но мужа – „Писающего британца“, чтобы через века передать привет „Малышу Жюльену“».

И, казалось бы, вот она завязка, обыгрывай в свое удовольствие, дай волю фантазии. И автор «Писающего британца» (а я сказал, что книга нетривиальная) фантазию и впрямь не обуздывает: смелыми мазками швыряет на холст всю палитру (а в скобках замечу, что автор не только прозаик, но и художник, да еще доктор психологических наук), где из нагромождения красок, из первоначального хаоса, как Афродита из волн, выходит совсем другой Ричард. На наших глазах возникает культ Ричарда Блокхеда, культ нового героя – по-настоящему нового, – попробуйте-ка отыскать в истории литературы такого! – культ, перерастающий в общественное движение всеземного масштаба, затрагивающее и политику, и искусство, и экономику… да пожалуй, все стороны нашей с вами жизни.

И тут трудно удержаться от ассоциаций, которые пока придержу, но «нашей с вами», поверьте, я написал не случайно. А придержу потому, что дальше происходит такое, что из всего вышесказанного как будто не вытекает. Риччи, так любовно автор станет называть Ричарда, перерождается. Быть культовой личностью его не прельщает, он уходит от общества, выбирая добровольное изгнание на Вишневом острове в Шотландии, где проводит время в чтении книг, в изучении артефактов и в философских беседах с лохнесским чудовищем Несси. То есть в книге происходит еще один перелом, еще одна завязка (и к слову замечу, не последняя), что дает автору возможность еще больше раскрепоститься. И тут приходит на ум Рабле с «Гаргантюа и Пантагрюэллем»… Но нет, воздержусь, Павел Тюрин пишет совсем про другое.

В мою задачу не входит пересказать сюжет книги, да это и невозможно. Иначе придется вослед автору выстраивать такие же фантасмагории, переплетать реальность и вымысел, и подводить логические основания туда, куда они не подводятся, конкурируя с автором в остроумии и нетривиальности выбираемых им ходов, на что я отнюдь не замахиваюсь. Куда более важным мне представляется другое: сформулировать свое отношение, сказать о том, какое книга на меня произвела впечатление.

Академик М. Л. Гаспаров как-то сказал, что «хорошая книга – это такая книга, закрывая которую понимаешь, что не знаешь значительно больше, чем не знал раньше». Что в полной мере я могу отнести к книге Тюрина: тут и прорва информации, мне лично прежде неведомой, и философские построения, обескураживающие своей оригинальностью, и теологические споры, и психологический дискурс – и все это в купе порождает больше вопросов, чем ответов на них.

Но у рецензента есть одно преимущество: автор создает свой текст, так сказать, творит из ничего, а рецензент идет по готовому, то есть уже по написанному, и в своих рассуждениях может оттолкнуться от вещей осязаемых, уже сотворенных. Написанное автором можно воспринять как зеркало, во многих местах искривленное, и все-таки отраженный в нем мир узнаваем. И что любопытно, именно искривления позволяют разглядеть этот мир еще лучше, чем если бы зеркало было прямым и плоским. Меня, например, потрясли «тайнописающие», то есть, вроде бы последователи Ричарда, решившие как и он бросить вызов обществу, тоже прийти к памятнику и помочиться, но предварительно нацепившие на себя памперсы, чтобы их акции никто не заметил. Или рассуждения о Господе Боге: «Могу сотворить», а «могу и не сотворить». То и другое – проявление свободной воли. Так зачем же, все-таки, сотворил? Таких реминисценций полно, и все они уводят отнюдь не на небо, а спускают на нашу грешную землю. То же и зло – откуда оно? Это отсутствие добра, или оно изначально заложено в основание нашего мира?

А поскольку любая фантазия пробуждает фантазию, попробую и сам немного пофантазировать. Описываемый Павлом Тюриным мир – это наш мир, по которому расползается глобализация, на наших глазах превращая его в «большую деревню». А что такое «большая деревня»? – задумался я. Словосочетание, набившее оскомину, ставшее расхожим клише, своего рода мантрой-синонимом той самой глобализации, о какой я сказал. А может, со мной что-нибудь не в порядке? Столько газет и столько журналов выходят в свет ежедневно, и швыряются этой мантрой направо, налево. Только вот не заметил я что-то, чтобы диктор, вещатель, политик, наставник… да самый последний газетный писака, почувствовал нонсенс: невкусно мне это. Сглотнуть-то сглотну, но сжевать невозможно. Что-то с этой «деревней» не так.

Что язык – вещь нешуточная, – едва ли есть смысл объяснять. Он невероятно чуток и не терпит ничего наносного, поверхностного. Он как бы шестое чувство, но не конкретного человека, а человека собирательного. Если хотите, общества, цивилизации. И поймите меня правильно, когда я говорю о языке, я имею в виду не латышский, иврит или русский, а язык в самом широком смысле этого слова: как средства общения, передачи информации и создания образов. Он улавливает глубинные импульсы, резонирует то, что покамест подспудно, что еще не исторглось из недр наружу. Но в том-то и прелесть его, что он опережает наши интеллектуальные изыски, забегает вперед и предсказывает нам наше будущее. И если наше общество, опять в широчайшем из смыслов, эволюционирует, мы этому радуемся. А ежели нет, мы катимся вниз, то и тогда «сослужает» хорошую службу. Приглядевшись (прислушавшись) к языку, каким мы говорим, мы можем увидеть (услышать) регресс. Желательно, еще до того, как процесс этот станет необратимым.