Измена, сыск и хеппи-энд - Светлана Гончаренко

— Значит, ушел муж? — покачала Римма Васильевна седой головой, прослушав краткий и очень сдержанный рассказ Вики о Пашкиных проделках. — И дочка до сих пор ничего не подозревает? Ох, тяжко вам! Как я вас понимаю. Меня ведь саму муж бросил за полгода до свадьбы. Я уж Верочкой была беременна (она сейчас на острове Кунашир живет). А муж мой, оказывается, еще и другой тогда жениться обещал. Она у нас в санатории дерматологом работала, и срок у нее был больше. Муж меня бросил, а она возьми и роди ему через полтора месяца двойню. Куда ему деваться — женился, конечно, на дерматологе. А какой красавец был! Черноволосый, глаза — огонь. Баянист, да еще и танцевальный кружок вел. Говорили, он из цыган. Вы не в курсе, бывает у цыган фамилия Сааремяги? Не знаете? Я думаю, была, была в нем цыганская кровь! Отдыхающие женщины шли у него без счета. У нас тогда директор был необыкновенно строгий, Алексей Афанасьевич, отставник из органов, и мой муж даже приближаться к санаторным служащим опасался. Но все-таки говорят, что Зинаида, кастелянша, Костю своего тоже от него родила: черноглазый получился мальчишка, бойкий, с абсолютным музыкальным слухом. Год один только муж у нас в “Картонажнике” отработал. и дерматолог увезла его в Норильск, потому что назрел скандал: у нас на искусственных грязях сестричка сидела, Наташа, и вскоре родила девочку, тоже от моего мужа, очень черненькую. Вот сколько за один год личных драм произошло! А я любила его страшно и никого больше полюбить не смогла. Сейчас такой любви больше нет! Сейчас сегодня же, фамилии не разузнав, лезут в койку. У нас было иначе. Не то что в койку бросаться, посмотреть лишний раз друг на друга не смели. Но как только мой муж возьмет в руки баян, а тот как заревет — он страшно громко играл, в Дряхлицыне бывало слышно — я делалась сама не своя. Сердце колотится бешено, голова горит, и бегу я куда глаза глядят — в лес, в поле! Себя не помню! Однажды очнулась аж за четыре километра отсюда, у Песьей ямы — туда, говорят, лет сто назад упал громадный метеорит. Стою я у ямы и сама не понимаю, как я тут очутилась, а в ушах баян ревет. Вот какая была любовь! И ведь целовалась я с ним всего два раза — один раз читальном зале, когда он пришел для политинформации заметки просмотреть. Помню, мы от отдыхающих газетой “Труд” закрывались. А другой раз целовались вон там в черемухах, за игротекой. Я тогда из столовой шла, а он уж не знаю, откуда. Из бильярдной, скорее всего. Столкнулись у черемух, поздоровались и вдруг начали целоваться. Потом, когда уже Верочка родилась, я все думала — удивительная у меня судьба. Всего-то счастья у меня в жизни было двадцать минут — пять минут в читалке перед политинформацией и минут пятнадцать в черемухах. Разве бывает теперь такая любовь? Ах, как бы счастливы были мы с мужем, если б дерматолог не забеременела раньше меня, да к тому же и двойней! Он бы тогда женился на мне и не уехал бы в Норильск и не спился бы там, как я слышала!

Столовские часы как раз в эту минуту грозно ухнули четыре раза, вздрогнули желтые цветы в стакане, и Вика поняла, что если она сию же минуту не покинет кишечного изолятора, то не успеет бросить Пашку до заката и не добежит в Дряхлицыно к последней электричке в шесть сорок. Она вскочила со скрипучего стула, у которого от былой мягкости осталась лишь дюжина раздавленных пружин под ветхим сукном, и засобиралась в главный корпус. Римма Васильевна чуть не расцеловала ее на прощанье и пригласила в будущую субботу приехать с дочкой. Беспринципный Джинджер уже ластился и преданно заглядывал Вике в глаза.

Главный корпус “Картонажника” возвышался на горе среди разросшихся черных елей и худых берез. Его фасад украшала большая мозаика явно того же автора, какой изготовил белочек на изоляторе. Она изображала громадных девушек среди желтых и фиолетовых волн и была сработана очень грубо. Только лишь груди пловчих были отделаны с неожиданным тщанием и показом мельчайших анатомических деталей, для чего мастеру пришлось неестественно укрупнить эти части плывущих тел. Вика разглядывала небывалые мозаичные груди, трудно взбираясь по крутой тропинке. Подъем казался бесконечным. В одном из верхних окон главного корпуса, залитых ярчайшим светом, ей вдруг почудилась широкая и нагая мужская спина. Спина мелькнула и на миг повернулась передом. Вика поняла, что спина это скорее женская. И прическа тоже женская, белокурая. Нагая фигура скрылась, что-то еще показалось и пропало в том окне, и Вика нисколько не удивилась, когда ей навстречу на крыльцо выскочил Пашка в легком спортивном костюме.

— Ты что? — испуганно залопотал он. — Как?.. Зачем?.. Я же… Да ну! Ты…

Вика не стала дослушивать. Даже входить в здание она не стала, хотя Пашка ждал этого и с растопыренными руками встал в дверях, готовый защищать свою новую любовь. Вика вытянулась в струнку, мысленно представила себя Смоковником, безупречным и безжалостным, и сказала:

— Павел, не прыгай и опусти руки. Просто выслушай меня. Я хочу сказать, что я в тебе совершенно разочаровалась. Прости, так уж вышло. Ни как мужчина, ни как личность ты меня не удовлетворяешь. Ты тормозишь мой дальнейший личностный рост. Мы не можем больше жить вместе. Да, я тебя бросаю и хочу развода. Сегодня, кстати, мне сдела предложение один очень достойный и состоятельный человек. У него великолепный сексуальный темперамент. Думаю, в нем есть доля цыганской крови. Возможно, вскоре я выйду за него замуж. Возможно, не выйду. А ты должен исчезнуть из моей жизни навсегда.

Пашка ничего подобного от Вики не ожидал. Он настолько был огорошен, что лишился последних остатков своего небогатого дара речи. Его взгляд остановился. а в уголке открывшегося рта даже повисла капелька слюны. Вика подняла тонкие брови и продолжила еще холоднее:

— Но! Но ты не должен забывать, что у тебя растет дочь. Она нуждается в отцовском попечении. И у твоей партнерши по сексу, кстати, сын. Я видела его. Это жалкое зрелище: ребенок при живой матери скитается без присмотра и голодает. Он бродит по чужим квартирам, и некоторые сердобольные люди его подкармливают. Похоже, у него уже авитаминоз. Поразмыслите об этом на досуге.

Вика, не моргнув глазом, присочинила этот авитаминоз, а Гузынина сделала состоятельным цыганом: врала она с недавних пор легко и убежденно. Пашка слушал ее молча и ему наконец стало стыдно. Он потупился, наглухо, до подбородка, застегнул зачем-то свою куртку и вдруг со словами “Я щас!” скрылся за тяжелыми дверями санатория. Оттуда прокатился звук его стремительного бега по неведомым гулким пространствам. Вика пожала плечами. Такой поворот событий ей ничуть не понравился. Она не могла понять, что это взбрело Пашке в голову. Может, он сейчас притащит сюда Лариску и заставит Вику рассказать снова о злоключениях Антона? Что за нелепость! Вике не хотелось, чтобы эффектная точка, поставленная в их взаимоотношениях ею, вдруг превратилась в невразумительную кляксу. Она быстро и решительно зашагала по еловой аллее. В конце аллеи, по словам Риммы Васильевны, находились новые въездные ворота. Вика действительно углядела вдали что-то большое в стиле чертогов Фантомаса. Вдруг она услышала за спиной могучий топот: ее догонял Пашка. Он схватил ее за плечо и отчаянно выпалил:

— Я!.. Я не знал!.. Чего? Ну… ну, вот… На!

Он сунул ей в руку довольно толстую пачку денег, влажных от его большой ладони. Он быстро заговорил, что он все понимает, что он будет давать деньги на Анютку, просто сейчас немного обо всем подзабыл, потому что впервые в жизни счастлив, любит и любим. У Ларискиного же Антона есть отец, черствый, жадный, равнодушный негодяй, который и обязан заботиться о ребенке, так как Лариска имеет право на личную жизнь. Если Вика хочет замуж, то пусть выходит; она в самом деле так удачно перекрасилась в блондинку, что сразу видно: кто-то у нее появился. Только странно и обидно, что она его, Пашку, так быстро позабыла. Женщины не умеют любить — все, кроме той единственной, что махала ему сейчас рукой из верхнего окошка, вся озаренная густой закатной позолотой. Какая бывает любовь, Пашка понял только сейчас, и эта лохматая, с широкой спиной женщина в окошке отныне все для него. Прости.

— При чем тут это? — недовольно сказала Вика. — Я тебя к черту послала, так иди, а не болтай попусту. Оратор ты никудышний.

Пашка послушно отступил, а Вика продолжила свой путь по аллее. Над нею тихо, с присвистом, шумели старые ели. Розовость небес линяла в желтизну, пахло землей и хвоей. Кричали какие-то птицы, на открытых местах проглядывало что-то зеленое (ни птиц, ни растений Вика различать не умела). Шла Вика медленно и все старалась уяснить, бросила она Пашку или нет. Сказала она ему все хорошо и правильно, но он, похоже, по твердолобости подумал, что она приезжала мириться, и потому снова взахлеб расписывал свою с Лариской любовь. От этого осталось гадкое чувство, что она, Вика, опять унижена, брошена, отвергнута. К тому же странно и противно, что недалеким и несложным Пашкой овладела такая неодолимая страсть. Из космоса ее занесло, что ли, как вирусы? А почему бы и нет? Ведь какая-то ненормальность свалилась в эти края вместе с метеоритом, что вырыл Песью яму, и с тех пор стар и млад тут сгорают от любви, Верочки родятся от поцелуев в читальном зале, а Пашка. Какие у Пашки стали глаза друмуче-синие! И как он заговорил в жизни кроме байдарки и здорового режима дня! Вот как раз сейчас-то и можно в него безумно влюбиться. Но не нужно. Бросила его Вика. Без всякой жалости. Бросила! Прогнала! И не было никаких гостей из космоса, и нет никакой необыкновенной любви. Прошлое забыто, настоящее надо забыть и просто постоять под елью. Хорошо бы найти такие же желтые цветы, какие стоят в стакане у Риммы Васильевны. Только где они растут? Кругом черно и пусто. И очень тихо, хотя птицы орут да где-то далеко трещит какой-то старый бешеный мотор — в Дряхлицыне, должно быть. Воздух тут очень чистый, и звуки катятся по нему легко и далеко добираются. Совсем другая жизнь!