Светлые века - Йен Р. Маклауд

ремесло не кажется связанным с эфиром? Да и с гильдиями тоже? Но факт есть факт, и любое заклинание может обернуться против заклинателя.

– Вы были всего-навсего ребенком.

– Так что, возможно, дело в моей матери. – Она помолчала. – В те дни гильдии платили хорошие деньги за таких, как я, – новых и достаточно молодых, чтобы их можно было обучить и использовать. Я слыхала, что некоторые семьи, оказавшись в отчаянном положении… устраивали несчастные случаи. Но не знаю наверняка. По крайней мере, меня не сожгли в печке и не выкинули в снег. Вероятно, стоит сказать спасибо…

Место семьи и родного очага в воспоминаниях мистрис Саммертон занимал странный дом, в котором она провела детство. По сути, он был тюрьмой, однако редкие прохожие, забредавшие в глушь, где располагалось заведение, вряд ли что-то понимали. Как ей в конце концов предстояло выяснить, дом находился на лесистой окраине великого Оксфорда и был построен в предыдущем веке специально для изучения подменышей. Особняк с решетками на окнах и засовами на дверях, потайными ходами, люками и просверленными в стенах смотровыми отверстиями к моменту прибытия мистрис Саммертон давно пустовал, и ее первыми воспоминаниями были запах сырости и приглушенное бормотание, доносившееся непонятно откуда.

– Не знаю, слышал ли ты такие теории, Роберт. Дескать, маленький подменыш, каким была я, начнет говорить на истинном эфирном языке, если останется в полном одиночестве.

В том доме за ней ухаживали надзирательницы в накрахмаленных платьях, перчатках и даже масках – из опасения, что она причинит им какой-то не поддающийся описанию вред, – но по мере того, как мистрис Саммертон взрослела, случались целые сменницы, на протяжении которых она не видела ни души. Каждое утро на ее столе появлялась еда. Загадочным образом менялось постельное белье. Как ни странно, ей казалось, что именно обычные люди владеют магией.

– Однако я и впрямь была странной и опасной, – продолжила она, – ибо моя малая сила похожа на своеобразное безумие. Меня вечно обдувают ветры невозможного – мысли, идеи, ощущения. Мелочи завораживают до одержимости, а обычные жизненные вопросы часто кажутся туманными, как дым… – Мистрис Саммертон выдержала паузу: вытряхнула пепел из погасшей трубки, погладила пальцами-прутиками испятнанную слоновую кость. Она по-прежнему была без очков, и ее глаза, когда она вновь посмотрела на меня, походили на отблески солнечного света на зимних полях. – Как же мне все это объяснить, чтобы ты понял, Роберт?

Но я понял. Я ощутил. Пока мы шли вдоль Уити, я слышал приглушенные голоса в том оксфордском узилище – они были громче, чем шум реки. По ночам мистрис Саммертон грызла остов кровати, раскачивалась, сидя на корточках, стонала и выла. Она ела пальцами, даже когда ей неоднократно приказывали так не делать, предпочитала все сырое и окровавленное и выучила непристойности, которые надзирательницы бормотали под масками.

Это была странная, невыносимая жизнь. Пока гильдейцы изучали ее через смотровые отверстия, она ощущала их воспоминания и мысли, а также слышала колокольный звон и суету города со шпилями в долине за лесом. Иногда слышала поезда, несущиеся на север, и крики извозчиков, и грохот повозок, хотя почти не понимала, что все это значит – не считая того, что это была реальная жизнь, которой ее по какой-то диковинной причине лишили. Некоторое время, даже после того, как узница научилась говорить, тюремщики хранили молчание в надежде, что она все еще может произнести какое-нибудь новое для них заклинание. Но если мистрис Саммертон озвучивала невысказанные мысли людей, ее избивали. Если она двигала что-то, не прикасаясь, ее пальцы обжигали о стекло лампы. А еще ее постоянно ощупывали и подвергали процедурам. Один мужчина все время мурлыкал что-то себе под нос, когда пускал ей кровь с помощью пиявок. Были и те, которые вручали ей карточки в конвертах, просили прочитать содержимое; привязывали ремнями к стулу перед накрытыми стеклянными колпаками перьями и гирями, веля их двигать, пока сами обсуждали, можно ли усилить дар, лишив ее зрения. Подвергаясь жестокому обращению за аналогичные спонтанные действия, она понятия не имела, чего на самом деле хотят эти люди.

Мистрис Саммертон некоторое время шла молча, как будто на этом ее история закончилась. Затхлое эхо ужасной тюрьмы в Оксфорде затихло. Деревья перестали стучать в зарешеченные окна, и в воздухе снова запахло сажей, грязью, уборными и капустными кочерыжками. В какой-то момент мы повернули обратно вдоль берега. За мостом нас снова ждал Брейсбридж, серый в сгущающихся сумерках.

– Вам удалось сбежать? – спросил я.

Она остановилась, повернулась ко мне и распахнула пальто. Начала расстегивать пуговицы и развязывать веревочки на своем рабочем халате. Это был странный поворот, и я попятился, холодея от страха. Забыл, с кем связался? Сам пошел на темный берег быстрой реки, вслед за существом, которое… Потом я увидел. На бугристой, натянутой коже ее худой груди сияла татуировка. Крест и буква «П» светились в сумерках.

– Никуда я не сбежала, – проговорила она и опять застегнулась. – Англия такая, какая есть, Роберт, и гильдии контролируют меня точно так же, как твоего отца и твою бедняжку мать. Ах, нынче я свободна от ежедневных трудов, на которые потратила, скажем так, целую жизнь. Гильдия собирателей не всех держит в тюрьмах вроде Норталлертона. На самом деле, меня забыли в Редхаусе, и вряд ли какой-нибудь старый дурак вроде Татлоу про него вспомнит.

И все-таки у меня было множество вопросов. Я вообразил, как она сегодня вернется в Редхаус. Даже после всего, что я слышал и видел, место, которое мне привиделось тем унылым зимним днем, было наполнено радостью и солнечным светом. И еще там была Аннализа. Я увидел ее в том же платье, но чище и белее…

– Увы, Роберт, Аннализе пришлось покинуть Редхаус. Она больше не со мной. Она… ну, ей пришлось начать жить своей жизнью. Для нее все не могло так продолжаться, она не должна была скрываться в глуши со старухой вроде меня. Я лишь надеюсь, что обеспечила ей ту жизнь, которую она желала. Конечно, я скучаю по ней, и вы двое явно поладили. Ей пришлось нелегко. Она тебе рассказывала что-нибудь о том, с чего началась ее жизнь? Не произошло ли что-то еще? Что ты узнал?

Внезапно мы остановились. Очки мистрис Саммертон наполнились черными водами реки. Она вытянула шею вперед. Ее тело как будто удлинилось. Оно начало усыхать, меняться, вытягиваться. Я невольно вспомнил, как выглядела смерть грандмастера Харрата, как полыхал и рушился его дом после взрыва.

– Если уж говорить о том, что было…

– Нет, молчи! – Она обрела прежний облик и