Наяву — не во сне - Ирина Анатольевна Савенко

Мама в ужасе: «Боже мой! Вы только подумайте, как это случилось!»

У отчима даже голос громкий прорезался: «Мамочкина любимая чашка! Какое несчастье!»

Но когда увидел, как мама расстроена, когда понял, что детей тут не получается сделать виноватыми, быстро успокоился: «Ничего, Надюша, ведь осталась еще папочкина чашка. Надо достать ее из сундука».

«Ох, и попало бы мне, если бы не Талиночка!» — подумала я.

Для гостей отчим ничего не жалел — мама напекала пирогов, наготавливала всего, это конечно, когда жизнь полностью наладилась. Но для нас и тогда жалел. Жалел и не скрывал этого ни от кого — ни от мамы, ни от нас, ни от самого себя. Не только не скрывал — демонстрировал. Не мог, видно, пересилить себя, а может, и не старался. И для наших подруг, для товарищей жалел. Бывало, в доме гости, а к нам пришли подруги — их не угощают чаем, не зовут в столовую. Приучил и маму жалеть для наших друзей. До чего же нам с Таней было стыдно перед ними!

А для других, очень многих, отчим был достаточно добрым. Мама совала продукты своим ученицам-вокалисткам, тем, кто победнее,— он это знал и ничуть не возражал. Только мы для него — как кость в горле.

Музыку любил. Горячо, до удивления любил. Сидит, бывало, в своем кабинете, справа от него — наша гостиная с роялем (он в начале тридцатых годов купил для мамы чудный рояль фирмы «Рониш»), там мама занимается с учениками, звучат вокализы, романсы, оперные арии, а слева — наша с сестрой Таней комната. Из нее доносятся звуки нашего старенького пианино — гаммы, фуги Баха, сонаты Бетховена. А отчим пишет книгу под аккомпанемент льющейся с двух сторон музыки, образующей в сумме жуткую какофонию. Спросит у него кто-нибудь: «Как вы это выдерживаете?» — усмехнется: «Мне так лучше работается».

Мамины ученики его любили. И мамины сотрудники по консерватории, когда она уже начала работать, и его сотрудники по университету. И вообще — все знакомые.

А ведь любить-то было за что. Содержателен был, всестороннейше развит, любознателен, наделен ярким чувством юмора.

Когда мы с Таней стали студентками, когда появились свои друзья, своя среда вне дома и уже не было прежнего страха к нему, прежней ненависти, стало даже интересно, сидя за столом, слушать, как он о чем-нибудь рассказывает, конечно, не нам, детям, а маме или кому-либо из своих друзей, если они с нами обедают, а случалось это часто. Помню, как сидели у нас за столом прославленный Агатангел Ефимович Крымский, профессор астрономии Сергей Данилович Черный. Очень много знал отчим по истории Украины, да и не только Украины, отлично — украинскую и русскую литературу, хорошо — музыку. Круг интересов был широк, редко опускался до обывательских разговоров, почти всегда за обеденным столом — содержательные беседы, боишься слово упустить (это когда уже стали взрослыми),— и инициатором этих бесед почти всегда бывал отчим. Но когда присутствовал Агатангел Крымский — приятный, веселый, остроумный, в своей неизменной куртке защитного цвета, в темных круглых очках,— инициативу беседы перехватывал он. О чем только не шла речь! На нас с Тасей будто бриллианты с неба сыпались.

Да, в нашем развитии нас порядком подвинул отчим, совершенно к этому не стремясь.

Теперь — о маме. Что о ней сказать как о человеке? Те из знавших ее, кто жив и сейчас (Анна Андреевна, которой уже девяносто шесть лет, ее дочь Ляля, наша подруга детства Люба), часто говорят, что лучше, добрее, справедливее моей мамы никого не знали. Правда, отзывчива была, благожелательна к людям. А как она относилась к нам, детям? В тяжелые годы — с семнадцатого по двадцать первый — сплошная преданность, самоотверженность. Как хорошо было нам тогда с ней! Вот, оказывается, наличие счастья далеко не совпадает с обычным представлением о нем. Ведь то было счастье. Голод, холод, болезни, а вместе с тем — тесная, дружная семья, все будничные заботы, вся духовная жизнь — вместе, вместе. Конечно, и потом, при отчиме, мама любила нас, заботилась, но тогда уже не было прежней горячей близости — все дальше отходили друг от друга.

Но время, годы брали свое. Недаром же говорят: время — лучший лекарь. Жизнь страны довольно быстро налаживалась, о голоде никто уже не вспоминал, деньги стали устойчивее. Мама начала работать в консерватории, вносить не такую уж малую денежную лепту в семейные доходы и постепенно перестала так невыносимо «пресмыкаться перед отчимом», как говорила Таня.

А мы, девочки, со своей стороны постепенно привыкли к маминому отчуждению. Появилась у нас своя жизнь за стенами, по сути, чужого дома. К тому же, и Таня, и я начали серьезно заниматься музыкой, занятия эти (мы обе поступили в музыкальную школу профессора Беклемишева) все больше заполняли наши разрастающиеся с возрастом духовные запросы. Словом, в семье установилось не то чтобы совсем мирное, но вполне терпимое сосуществование.

Да, смирились мы постепенно и с отчимом, и с тем, что мама отошла от нас. И вообще каждый из нас — мы, дети, мама, отчим — сумели с течением времени что-то отбросить: мы — неуемную вражду к нему, мама — тревогу за нас и страх перед отчимом, он — ненависть к нам.

Но все же отчим продолжал допекать и Тане, и мне,— это бывало тогда, когда все сидели за столом,— мол, когда уже они повыходят замуж и «слезут с моей шеи».

Таня, умная, добрая, талантливая, безрассудно погубила свою жизнь тем, что не вынеся бесконечных шпилек отчима, не желая «сидеть на его шее», пошла замуж за первого попавшегося на ее жизненном пути жениха — малоинтересного, не сказать чтобы умного,— ты уж прости меня, Лиза, за такую характеристику твоего отца,— и впоследствии снившегося Колю Киселевского. Он работал тогда в оперном театре осветителем и учился у мамы пению. Был у него далеко не первоклассный баритонишко, очень неважный слух, но мама, не умевшая никому ни в чем отказывать, терпеливо работала над его голосом. Как-то незаметно завязался у Тани роман с Колей. Началом послужило то, что мы с ней часто ходили в оперу, в первую от сцены ложу второго яруса, где Коля располагался со своими электроосветительными приборами, освещал сцену то одним, то другим цветом. Нас он принимал в своей ложе с удовольствием, как-то устраивались, несмотря на тесноту, ну, а