В Париже дорого умирать - Лен Дейтон

До Жан-Поля наконец дошло, какое осиное гнездо он разворошил в душе Датта. Лицо его стало решительным и жестким, но не надо быть психологом-любителем, чтобы понять: если бы он мог повернуть время вспять, то непременно исправил бы сценарий.

— Не трогайте меня, — сказал Жан-Поль. — У меня тоже есть опасные друзья, как и у вас, и мы можем вас уничтожить, Датт. Я все о вас знаю, о той девушке, Анни Казинс, и почему ее надо было убить. Вы не все знаете об этом деле. И есть еще много чего, о чем полиция очень захочет узнать. Только троньте меня, вы, старая жирная свинья, и сдохнете, как та девчонка. — Он оглядел нас всех. Лоб его взмок от напряжения и тревоги. Он выдавил мрачную ухмылку. — Только троньте меня, только попробуйте!..

Датт ничего не сказал, остальные тоже молчали. Жан-Поль продолжал бормотать, пока не выдохся.

— Я вам нужен, — заявил он Датту наконец.

Но Датт в нем больше не нуждался, и все в комнате это отлично понимали.

— Роберт! — гаркнул Датт.

Не знаю, прятался ли Роберт в шкафу или в трещине пола, но появился он очень быстро. Роберт оказался тем самым трактористом, ударившим одноухого пса. Высокий и плечистый, как и Жан-Поль. Но на этом сходство и заканчивалось: Роберт казался сделанным из тикового дерева, а Жан-Поль — из папье-маше.

За Робертом стояла женщина в белом фартуке. Теперь, когда они были рядом, фамильное сходство бросалось в глаза: Роберт явно приходился сыном этой женщине. Он подошел к Датту и вытянулся перед ним, как солдат при награждении. Старуха осталась в дверях, твердо сжимая дробовик 12-го калибра. Довольно потрепанное старье, приклад обожженный и грязный, вокруг дула ржавчина, будто его макали в лужу. Обычно такие штуковины держат в сенях деревенского дома для отстрела кроликов и крыс. Небрежно сделанное оружие массового производства, безвкусное и лишенное стиля. Меньше всего мне хотелось оказаться пристреленным из такой штуки. Поэтому я сидел тихо, очень-очень тихо.

Датт кивком указал на меня, и Роберт быстро обыскал меня, негрубо, но умело.

— Ничего.

Он перешел к Жан-Полю. В кармане Жан-Поля обнаружился автоматический маузер калибра 6.35. Роберт понюхал его, выщелкнул обойму, высыпал патроны себе на ладонь и передал пистолет, обойму и патроны Датту. Датт взял их с таким видом, будто это нечто вроде вируса, и нехотя сунул в карман.

— Уведи его, Роберт, — велел Датт. — От него тут слишком много шума. Не терплю, когда кричат.

Роберт кивнул, повернулся к Жан-Полю, двинул подбородком и издал цоканье, каким подгоняют лошадей. Жан-Поль тщательно застегнул пиджак и направился к двери.

— Можно подавать мясную перемену, — сказал Датт женщине.

Та улыбнулась, скорее из уважения, чем из-за того, что ей смешно, и, пятясь, вышла, не опуская ружья.

— Выведи его, Роберт, — повторил Датт.

— Может, вы так не считаете, — уверенно сказал Жан-Поль, — но вы увидите…

Что он хотел сказать, осталось тайной, поскольку Роберт тихонько вытолкнул его из комнаты и закрыл дверь.

— Что ты с ним сделаешь? — спросила Мария.

— Ничего, дорогая, — ответил Датт. — Но он становится все более утомительным. Ему нужно преподать урок. Мы должны его припугнуть… для общего блага.

— Ты его убьешь? — сказала Мария.

— Нет, дорогая.

Датт стоял у камина и ободряюще улыбался.

— Убьешь, я это чувствую.

Датт повернулся к нам спиной и принялся играть с часами на каминной полке. Потом нашел ключ и стал их заводить. Раздалось громкое щелканье.

— Они его убьют? — обратилась ко мне Мария.

— Думаю, да.

Она подошла к Датту и схватила его за руку.

— Ты не должен этого делать! Это же ужасно. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, отец, не делай этого, если любишь меня.

Датт по-отечески обнял ее, но промолчал.

— Он чудесный человек, — продолжила Мария. Она говорила о Жан-Поле. — Он никогда бы тебя не предал. Скажи же ему, — повернулась она ко мне, — что он не должен убивать Жан-Поля.

— Вы не должны его убивать, — послушно повторил я.

— Вам следует быть более убедительными. — Датт потрепал Марию по плечу. — Если наш друг сможет назвать, каким другим способом можно гарантировать его молчание, возможно, я и соглашусь.

Он подождал, но я молчал.

— Вот именно.

— Но я люблю его, — сказал Мария.

— Это ничего не меняет. Я не представитель Бога на земле, у меня нет ни нимба, ни изречений, чтобы ими делиться. Он помеха. Не мне, а тому, во что я верю. Он помеха, потому что глупый и злобный. Я убежден, Мария, что окажись на его месте ты, я сделал бы то же самое.

Мария перестала просить. Она обрела то самое ледяное спокойствие, которое бывает у женщин перед тем, как они пустят в ход свои когти.

— Я люблю его.

Что в переводе означало, что его нельзя ни за что наказывать, кроме неверности. Она посмотрела на меня.

— Это ты виноват, что я оказалась здесь.

Датт вздохнул и вышел из помещения.

— И это по твоей вине он в опасности, — продолжила она.

— Ладно, — сказал я. — Вини меня в чем хочешь. На моей душе пятна не видны.

— Ты можешь их остановить? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Это кино не того жанра.

Ее лицо исказилось, словно в глаза попал сигарный дым. Дым был густым, и она начала плакать. Она не устраивала шоу, когда тщательно следят, чтобы не потекла тушь, и аккуратно вытирают слезы в уголках глаз платочком, одновременно следя в зеркало за процессом. Она рыдала с перекошенным ртом, кожа на лице сморщилась, как подожженная картина. Жуткое зрелище и жуткий звук.

— Он умрет, — проговорила она странно тоненьким голоском.

Я не знаю, что случилось. Не знаю, шевельнулась ли Мария до того, как грянул выстрел, или после. Так же, как не знаю, действительно ли Жан-Поль набросился на Роберта, как Роберт потом нам сказал. Но я находился сразу позади Марии, когда она открыла дверь. Калибр 45 — это большая пушка. Первая пуля угодила в кухонный стол, пробив дыру в столешнице и разнеся полдюжины тарелок. Они еще падали, когда грохнул второй выстрел. Я слышал, как Датт кричит насчет тарелок, и увидел, как Жан-Поль крутанулся, как волчок. Он рухнул на стол, упершись рукой в столешницу, и с ненавистью посмотрел на меня, кривясь от боли, щеки раздулись, как будто его вот-вот вырвет. Он схватился за свою белую рубашку и рванул ее из штанов. Дернул с такой силой, что пуговицы разлетелись по всей комнате. Он сжал в руке подол и начал засовывать рубашку в рот, будто исполнял трюк «как проглотить мою белую рубашку». Или как проглотить мою рубашку в розовых крапинках. Или мою розовую рубашку, красную и, наконец, темно-красную рубашку. Но ему так и не удалось выполнить этот трюк до конца. Рубашка выпала у него изо рта, и кровь хлынула на подбородок, окрасив зубы в розовый цвет, стекая по шее и заливая рубашку. Он опустился на колени, как для молитвы, но рухнул лицом в пол и умер, не издав ни звука. Он лежал, прижавшись ухом к полу, будто прислушивался к цокоту копыт, уносивших его в мир иной.

Он был мертв. Из 45-го калибра трудно ранить. Ты либо мажешь, либо разносишь человека в клочки.

Наследие, которое оставляют нам мертвецы, — это фигура в полный рост, лишь отдаленно похожая на живой оригинал. Окровавленное тело Жан-Поля лишь слабо походило на него: тонкие губы плотно сжаты, и едва заметный кусочек пластыря на подбородке.

Роберт был ошарашен. Он в ужасе пялился на пистолет. Я шагнул к нему и забрал оружие.

— Вам должно быть стыдно, — сказал я, и Датт повторил за мной.

Внезапно распахнулась дверь, и в кухню зашли Хадсон с Кваном. Они посмотрели на труп Жан-Поля — месиво из крови и кишок. Никто не произнес ни слова, ждали моей реакции. Я вспомнил, что оружие теперь у меня.

— Я забираю Хадсона и Квана. Мы уезжаем.

Через открытую дверь я видел в библиотеке на столе документы, фотографии, карты и искореженные растения с наклейками.

— О нет, никуда вы не едете, — сказал Датт.

— Я должен вернуть Хадсона в целости и сохранности, потому что это часть сделки. Сведения, которые он передал Квану, должны быть доставлены китайскому правительству, иначе не стоило и огород городить. Поэтому Квана я тоже должен забрать.

— Думаю, он прав, — сказал Кван. — В его словах есть смысл.

— Откуда вы знаете, в чем есть смысл, а в чем нет? — возразил Датт. — Это я организовываю ваше перемещение, а не этот дурак. Как мы можем ему доверять? Он же признал, что работает на американцев.

— В этом есть смысл, — повторил Кван. — Сведения Хадсона подлинные. Это я точно могу сказать. Они сходятся с тем, что я почерпнул из того неполного комплекта документов, что вы передали мне на той неделе. Если американцы хотят, чтобы я получил эти сведения, то им надо, чтобы я доставил их домой.

— Вы что, не понимаете, что они могут захватить вас для допроса? — сказал Датт.