Мстиславцев посох - Эрнест Ялугин

...Кончилось лето; отходило жниво; обступали с трех боков город желтые сонные нивы; и воздух с каждым днем становился прозрачнее, холодел. Вскоре после Спаса выправился Петрок в свою дальнюю дорогу. В день сей у великого князя Московии Василия Третьего родился сын Иван, впоследствии первый царь «всея Руси», прозванный недругами своими Грозным. Еще не ведал того Петрок, что пути его с тем царем сойдутся, но вновь, понуждаемы злобой попов и черни, разойдутся.

Но то впереди.

Путь Тихона с Петроком лежал через Оршу, Менск и Сморгонь, с теми городами Мстиславль торговал, и у Мстиславцевых были там знакомые купцы, которые при случае могли помочь. Сначала намеревались отправиться с купеческим обозом, да лирник Ахрем отговорил: а ну люди купеческого старшины выдадут Тихона полякам? И Петроку не миновать тогда кабалы. Тихон, как человек бывалый, согласился с Ахремом: вдвоем-то и безопасней, и быстрее, сподручней гораздо. А ночевать странников в любом монастырском подворье пустят.

Вышли из города чуть свет. И не через ворота, где могли высмотреть и схватить стражники, а перемахнув в укромном месте земляной вал, окружавший город с давних времен ― там ржавели еще татарские черные стрелы. На перевозе через реку хрипло, спросонья переругивался с мужиками паромщик. Туман над рекой был розовый: там, где небокрай протыкали темные ели, выкатывалось солнце.

Прибивался к берегу остроносый рыбацкий челн. Рыбак взмахивал длинным веслом, вполголоса тянул песню:

Ай, да уплывали серы утицыПо быстрыей воде,Ай, да пригорюнилась красна девкаНа жвир-крутом бережку...

Опаловая вода пахла холодными водорослями, рыбой и ольховыми кустами.

За Вихрой уже их догнал колокольный звон. Во всех семи мстиславльских церквах и в костеле звонили к заутрене. На ближних колокольнях чернели галками одинокие звонари ― звон был будний.

Путники сняли шапки и перекрестились на Мстиславль.

— Помянет ли кто нас когда добрым словом в сем граде? ― сказал задумчиво Тихон.

Петрок сглотнул колючий комок и утер слезы.

— Ну, с богом,― Тихон усмехнулся и первый надел войлочную магерку, прикрыв сизый шрам на левом виске.

Шли быстро: к вечеру хотели, переправившись выше по течению вновь на правый берег Вихры, минуть Молох-ву с тем, чтобы заночевать в Никольско-Нагорном монастыре.

В сухой ветреный день лета 1530-го горела Вильня. Черный дым вспугнул птицу и зверье в окрестных лесах, удушливой пеленой застилал пригороды и реку.

В платье посадского люда Московской Руси у восточ-пых ворот города, сдвинув к левому уху магерку, стоял коренастый человек средних лет. А с ним молчаливый отрок в широкой свитке серого сукна, схваченный в поясе плетеным ременным кушаком. У обоих за плечами белели торбы.

— Что горит-то? ― спросил Тихон у рослого посадского с закопченным лицом. Посадский только что вывел со двора под уздцы запряженную в простую телегу короткохвостую лошадь. На телеге сидели с испуганными личиками малые ребятишки и причитала баба, ощупывая пропаленный в нескольких местах теплый платок.

— Печатня Скорины-книжника, а с нею многие дома,― посадский зло дергал за оброть храпевшую лошадь.

— Знать, не к поре явились мы,― озабоченно сказал пожилой странник своему спутнику.

— Ай издалека? ― подошел к ним другой посадский, который прислушивался к этому разговору. Светлые волосы на его голове были спереди подрезаны и прихвачены узким ремешком на манер кузнецов и сапожников.

— Бредем из дальних мест, да знать будет ныне от ворот поворот,― повернулся к нему пожилой странник.

— К кому вы и кто будете? ― допытывался мастеровой.

— Меня Тихоном кличут, а прозвище ― Меньшой. Отрок сей ― Петр Мстиславец, подручный мой. Думали в месте Виленском в печатню доктора Фрапцишка Скорины определиться, да вот, сказывают, сгорела.

— Сгорела, сгорела,― кивнул мастеровой,― самому Скорине скрыться довелось от недругов.

От темных глаз мастерового не укрылось, как переглянулись путники.

— Незадача,― молвил омраченный Тихон.― Придется вертаться восвояси не солоно хлебавши.

— Вильня ― город великий, для мастерового человека работа завсегда найдется,― сочувственно заметил собеседник.

— Да ведать-то мы тут никого не ведаем,― пожал Тихон плечами.― Не будь запрошения того доктора Францишка, и не пошли бы.

Мастеровой поглядел на них с интересом.

— Так вы по запрошеншо? Тогда почекайте меня тута, може, добуду для вас благие вести.

Мастеровой затерялся в толпе горожан, которые гомонили вокруг, с тревогой поглядывая в отворенные ворота, откуда было видать пожар. Где-то среди этих людей были и купцы Мамоничи, у которых потом найдет приют Петр Мстиславец, будучи вынужден покинуть со товарищем своим Иваном Федоровым негостеприимную Москву, а спующие возле ребята-малолетки, возможно, и стали потом теми молодыми друкарями и переплетчиками, с коими Мстиславец соорудил печатню и тиснул в ней людям посполитым в поучение добрые книжицы со своими гравюрами, где была и пречистая дева, чьи глаза напоминали Петроку дорогое, незабывное.

То будет, но еще неведомо оно отроку, накрепко закрыто дымом долгих лет.

Переползал черный дым через зубчатую крепостную стену, плыл над рекой, горько было и знобливо от тревоги. Но твердо стоял Петрок на каменистом большаке и сжимал отцовский посох побелелыми пальцами. Зорко оглядывал он окрестности, лес дальний и нагую воду, пытал свое будущее.

А еще сказывают: могила Петра Мстиславцева не рядом с той, где покоится дойлид Василь, а повыше, на самом кладбищенском холме с восходнего краю. От часовни же, что соорудил некогда сыном своим убиенный купеческий старшина Апанас Белый,― третья.

Сюда каждую весну старушка в монашеском черном одеянии приходила. Лицо имела иконное, тонкое, а как поднимет на кого глаза ― казалось человеку: васильки в житневом поле распустились. Дивно это было при ее летах. Такое бывает, будто если кто молодость свою в сердце сумел сберечь, не растратил: жил, не ведая черной зависти и злобы к ближнему, трудился и добро людям простым- творил.

Монахиня, словно пушинка, гонимая легким ветром, направлялась к Петраковой могиле, склонялась у ее изголовья, и было всегда так: пошепчет она что-то свое, дотронется восковыми перстами до шершавого чабреца на могиле и с тихой улыбкой уйдет себе в синие сумерки.

Кто она была, то неизвестно.

Также молва ходит: посох свой Петрок кому-то из мстиславльских передал. II не ведал уж более преемник тот ни дома, ни господина, а только отчизну да волю.

О том поведают иные.