Изначальное желание - Дмитрий Денисов

Глава стражи широко улыбнулся, и суровость сошла с его лица. Хоть шлем и затемнял его, но оно засияло. Серые глаза на миг вспыхнули, но тут же снова сощурились. Однако свет удовлетворения так и лучился сквозь них. Неужели, свершилось то, о чем он давно мечтал? Похоже. Грапа покрутил густые пшеничные усы и снова вытянул шею, шурша бармицей. Гриворыл косо посмотрел на него, но сдержал недовольно ржание.

— Неужели бахтерец мне привез? — во взгляде стража затаился едва не детский восторг.

— Привез, — вторил Пудила, щелкнув вожжами.

— Вот радость-то! — всплеснул руками Грапа. — Неужели такой, как я хотел?!

— Угу, именно такой, — буркнул Пудила.

— С фигурными пластинками?

— Угу.

— Ну, Пудила мастер, ну уважил! — воскликнул Грапа, сдерживая всю свою радость. — Ты сейчас в королевскую оружейную?

— Ну да.

— Я тоже там скоро буду, — весело крикнул он. — Увидимся.

И он, пришпорив коня, поскакал вслед за удаляющимся отрядом своих подчиненных. Я провожал его взглядом, слушал равномерный топот копыт, принюхивался к шлейфу вьющихся желаний. Сглотнул, улыбнулся и в задумчивости поскреб скулу. Тем временем алый плащ растворился в клубах пыли. Я перевел взгляд на Пудилу, затем на его товар, затем снова на кузнеца. И рассудительно сказал:

— Да, почетная у тебя работа. Все знают, здороваются. Стражники городские уважают. Да и высокородные рыцари, видимо.

Он тоже глянул вслед ушедшим стражникам и кивнул.

— Да, Роберт, этого не отнять. Но уважают не за красивые глазки, не за речи хвалебные, а за мастерство. Я один из немногих, чье мастерство столь высоко. А был бы простым крестьянином, так меня бы и гоняли плетьми. Это они любят.

— Ну а в столицу не думал перебраться? — я вопрошающе глянул на него. — Жил бы при дворе, да ковал доспехи.

Пудила состроил кислую гримасу, и покачал большой взъерошенной головой.

— Э, нет, такое не для меня. Мне простор нужен, солнце, ветер, свежий воздух. А тут, среди камней душно, уныло и серо, все вокруг галдят и шумят. Все перед глазами мелькает. И смрад такой, что едва не задыхаешься. Здесь же и люди живут, здесь тебе и кузни чадят, рядом помои в сточные ямы сливают, и скотину режут, и все прочие прелести. И все в едином тесном клубке, который каменной толщей ограничен. Нет, большой город не для меня. Мне уютнее у себя в деревеньке. Тут речка, там рощи, здесь поля. Птицы поют, пчелы жужжат, собачки лают, ребятишки веселятся. Красота. И вольный ветер. Вдохну я его, и работа с новой силой закипает. А тут? Да я тут и двух дней не стерплю!

Я покивал.

— Да, понимаю тебя.

— Чего? Тоже в городах жил?

— Бывало.

— Тоже не нравится?

— Случается.

— Вот, видишь, тебе тоже не по нраву, — отметил он, глядя на высокие стены. С каждым шагом Гриворыла они становились все выше и массивнее. Будто на нас надвигался огромный исполинский монстр, жадно распахнувший пасть ворот. А еще дальше в глубине этой непробиваемой толщи зияла бездна ненасытного чрева. Временами она глотала то людей, то коней, то повозки и кареты. Видимо и нам уготовлена такая судьба.

— Отчего же, по нраву, — не согласился я. — Просто… я же по миру брожу. Иной раз и весь мир представляется одним большим городом, из которого хочется выбраться на волю. Понимаешь?

— Нет, — честно признался он.

— Вот и хорошо! — с облегчением отметил я. И поспешно перевел тему.

— Ты, Пудила, кажется, про турнир что-то говорил?

— Говорил, — подтвердил кузнец.

Я подумал, и снова спросил:

— А как мне, Пудила, на турнир попасть?

Он повернулся в сторону, приложил руку козырьком, затем снова посмотрел на меня.

— Тебе ежели на турнир, то в город можно не заезжать, — сказал он, указывая мускулистой рукой куда-то влево. — Вон там, вдали, видишь срубы. За ними ристалищное поле. Там у них целый турнирный городок. Там-то все и собираются в дни великих состязаний.

— И когда такой день ждать? — не терпелось мне.

— Завтра, — просто пояснил он.

— Пропускают всех? — на всякий случай уточнил я, глядя на далекие деревянные возвышения, увенчанные разноцветными флагами. Там уже сновало много конных и пеших фигур. Многие сверкали железными латами.

— Всех, — успокоил Пудила. — Даже простолюдинов. Знати ведь лестно, когда толпа орет. А она и орет. Чего еще надобно толпе? Смотреть, да орать. А знать, даже если вся и гаркнет разом, так все едино писк выйдет. Ведь знати-то совсем ничего. А толпа — о-го-го! Да только одного я в толк не возьму. Может ты, Роберт, подскажешь. Ты ж везде странствуешь. Неужели во всех землях так?

— Как? — переспросил я, разглядывая богато украшенную карету, что поравнялась с нами. Ее сопровождало внушительное кольцо охраны. Все в единых доспехах, в одинаковых сине-желтых накидках, с гербами сюзерена — лис пронзенный стрелой. Впереди на облучке восседал возничий и пара разодетых пажей.

— Ну… так вот, — пытался задать вопрос кузнец, тоже посматривая на высокородных. — Неужели везде горстка придворных правит такой огромной и непомерной толпой?

— Везде, — устало уронил я, поймав на себе взгляд одного из рыцарей охраны. Пахло едва скрытым презрением. Юные пажи тоже окатили меня ледяным отвращением и брезгливо отвернулись. Я блаженно улыбнулся — все едино искренность. Лучше уж такая, чем ее отсутствие.

— Но почему так? — изумленно смотрел на меня Пудила. В глазах его полыхало острое противоречие. — Я все в толк не возьму. Их же мало. А таких, как мы — много.

— Таков закон жизни, — уклончиво ответил я. — Не мы его придумали, не нам его оспаривать.

— Допустим, — он пропустил мое высказывание мимо ушей. — Но вот что мне интересно: как такая маленькая горстка удерживает в повиновении такую многолюдную ораву? Я-то думал, только у нас так. А оно, вон, везде.

Я торжествующе рассмеялся, под его пристыжено-хмурое выражение. Пристыженное — потому как он краем сознания понимал, что задал довольно глупый вопрос. А хмурое — потому как сам не мог найти на него ответ. Рыцари и пажи строго обернулись, метнули острый осуждающий взгляд, кто-то высокомерно фыркнул. Но обращать внимание на нас — выше их недосягаемого достоинства и небывалых понятий о чести. Это удел лишь немногих дворян. Тех, кто еще не утратил своего истинного человеческого лика. Тех проницательных, кто понимает изначальное предназначение простолюдинов для высокородных. А оно в том и заключается, чтобы ярче выделять блеск и помпезность придворной знати. Ведь если все будут богаты и знатны, то перестанут ощущать себя таковыми. Я глядел вслед удаляющемуся экипажу, и мысленно наставлял: «Поэтому, уважаемые дворяне, если хотите и дальше блистать своим благородством, берегите и цените простолюдинов». Никто, разумеется, не уловил моей мысли, ибо никто даже не обернулся. Хотя стражам надлежит оглядывать всех с должным вниманием. Я осуждающе поцокал, тихо посмеялся и похлопал Пудилу по могучему плечу.