Мой зверь безжалостный и нежный (СИ) - Шолохова Елена

Директор поехать со мной не смог, сказал, что надо утрясать всякие проблемы с милицией и отцом Тимура, обещал появиться позже, а пока снарядил вместо себя в сопровождающие Нину, работницу кухни.

С ней мы ещё раньше успели немного пообщаться. До всех этих событий она регулярно подлавливала меня после обеда или ужина и вываливала подробности своей жизни: жаловалась на пьющего сожителя, на сварливую мать, на тунеядца-сына, который после армии только гуляет. А потом спрашивала совета, даже не совета, а прямого руководства к действию: что сделать, чтобы сын пошёл работать? Как заставить мужа завязать? Мол, я же психолог, должна знать.

И сейчас она охотно согласилась поехать со мной. Пока меня осматривали и обследовали, она терпеливо ждала в приемнике. А потом, когда медсестра препроводила меня в палату, Нина увязалась следом, выпросив разрешение остаться на ночь. Впрочем, медсестра не особо и противилась. Они вообще, как оказалось, были знакомы.

— Шурка, медсестра, она ж из нашего поселка, — пояснила она. — У нас там работы нет, вот мы и устраиваемся кто куда. Кому как повезет. Я вот уже третий год в лагере, у Павла Константиныча, она — в Байкальск ездит. Близко же. А в лагере так вообще половина наших работает. Девчонки с кухни, охранники, почти все из поселка… — Затем вздохнула: — Ой, бедный Павел Константиныч, несладко ему приходится. Дурдом у него сейчас кромешный. Пацана-то этого отец, с которым вы под завал попали, такого шороху навел. Ментов на уши поставил. Грозит, что лагерь закроет и всех посадит.

Нина постелила мне постель, но, увлекшись, уселась на кровать сама, и с внезапным оживлением сообщила:

— Ой, ты ж главного не знаешь! Алика забрали менты! Вот прям перед тем, как вас нашли, его увезли. В наручниках! Он такую истерику закатил, драться с ментами полез, мамашей своей угрожал, а всё равно его скрутили. Так-то. А всё этот мужик, отец… Тимура, да? Нашла коса на камень, что называется. И правильно, давно пора говнюка приструнить. Хотя мужик — зверюга, на Павла Константиныча нашего с кулаками накинулся, еле его оттащили, и охранникам тем, что с вами были, тоже от него досталось. Его даже девочки с кухни испугались. Он второй день у нас там всех кошмарит. Боюсь, и вправду закроет лагерь. Где работать-то будем?

— А как Алексей? — вдруг вспомнила я.

— Так он тоже тут лежит, на втором этаже, в нейрохирургии. Жалко мужика, — покачала головой Нина. — В себя-то пришел, но тяжелый еще. И ноги переломаны. Не скоро встанет.

— Его можно навестить?

— Сейчас-то ночь уже. Не пустят.

— Нет, я вообще... Завтра...

— А, ну утром сходим, проведаем.

— Это он сказал, где мы?

— Что ты! Он и не помнит ничего, бедолага. Это Генка признался. А остальные пареньки подтвердили. А ты думаешь, за что Алика-то взяли? Он же, паршивец, запугал их. Когда вас завалило, он с двумя своими дружками Генку чуть не утопил. Сунули они его с головой под воду там же, в озеро, и держали. И так несколько раз. Сказали, мол, ты крыса, стучишь, убьем тебя сейчас. Фашисты. А он перепугался, конечно. Отпустили потом с условием, чтобы никому ни слова. И другим так же пригрозили. Так этот поганец Алик что еще вытворил? Он спасателей совсем в другую сторону отправил. Там, сказал, вас видел. Почему вас так долго и искали. Потом уже Генка сознался и указал правильное место. Павел Константинович не хотел сначала отцу Тимура рассказывать, уж больно он не в себе был. Но у нас разве что утаишь? Через два часа уже весь лагерь всё знал. Вот тогда он на него и набросился. А эти двое, дружки Алика, Матвей и Денис, тоже сразу пошли на попятную. Мол, Алик и их заставил угрозами. Но их тоже забрали. Там разберутся. Слушай, Марин, а как вы вдвоем-то оказались с Тимуром? Вы зачем с ним вместе в пещеру-то пошли? У вас с ним что, шуры-муры?

— Да нет! — я почувствовала, как стремительно краснею. — Я переодевалась в пещере…

Но тут в палату заглянула медсестра и зашипела на Нину:

— Дежурный сейчас придет, мне втык даст, что больная не спит и в палате посторонний. Давай, Нин, завтра поговорите. Идём!

Медсестра скрылась, и Нина тотчас поднялась с кровати, пошла к двери, однако на миг остановилась и, беззлобно усмехнувшись, бросила:

— Ты, главное, смотри, если что и было у вас, чтоб в лагере об этом ничего не узнали, а то сразу выпрут с позором. А с таким папашей, как у этого Тимура, вообще проблем, чувствую, не оберешься.

— Ничего у нас не было, — уже увереннее соврала я, хотя лицо так и полыхало.

— Ну и хорошо, спи, отдыхай.

Нина вышла, а я в изнеможении опустилась на кровать. Господи, как стыдно-то! Пусть она не на том свои выводы построила, и я, конечно же, объясню позже, почему мы оказались в пещере вдвоём. Да и парни видели, Гена уж во всяком случае. Но главное ведь то, что она попала в точку со своим предположением. Вот так сходу ткнула меня лицом в правду. И правда эта постыдная.

А я ведь об этом даже не задумывалась. Сначала так радовалась, что нас нашли, потом расстроилась, что Тимура увозит отец, и только сейчас ужаснулась — что я наделала.

Я ведь клятвенно заверяла Павла Константиновича, что ни с кем ни при каких обстоятельствах никогда… И тут на тебе. Как же я в глаза ему буду смотреть?

И Тимур… он же мальчишка совсем, малолетка. Я не имела права даже мыслить о таком, а я… я его, считай, совратила. Он ведь признался мне, что никого до меня у него не было. Ну как признался? Просто выложил преспокойно как данность. Не то что Ромка, который, помню, хвастался своим богатым опытом, накопленным, разумеется, до встречи со мной. Да и вообще мне казалось, что парни в этом деле, скорее, припишут себе несуществующие победы, чем вот так откровенно скажут: ты — первая.

Тогда я даже прослезилась, а сейчас меня аж замутило. Там, в пещере, всё выглядело так естественно. Казалось, нужным, необходимым, правильным. А тут меня буквально отрезвило. Я просто взглянула на себя со стороны, взглянула так, как всё это увидят другие — Нина, директор, отец Тимура да все. Я просто совратила чистого мальчика. И «он сам хотел» — ничуть меня не оправдывает.

Боже, какой позор…

Я прижала ладони к пылающему лицу. Нет, никто об этом не узнает. Тимур уже уехал. Мы больше не увидимся. Эта наша тайна так и останется тайной. И хорошо, что он уехал. Иначе наверняка начались бы сложности. Он ведь такой необузданный, такой своевольный, плевать ему на «можно» и «нельзя». А если бы вдруг всплыла правда… нет, даже думать об этом не хочу, проще сразу под землю провалиться.

Да, это хорошо, что его больше не будет в лагере, всё тверже повторяла я, а по щекам струились слезы. Хорошо, да, но почему же тогда от этого так больно щемит в груди?

Полночи я изводила себя, а когда наконец начала потихоньку задремывать, услышала, как скрипнула дверь. Кто-то вошёл в палату. Я и не пошевельнулась — решила, что медсестра заглянула или санитарка, мало ли, больница же. Но тут вдруг матрас прогнулся — этот кто-то присел с краю на мою кровать.

Я тут же испуганно подскочила.

— Тшш, — моментально узнала я голос и силуэт…

— Тимур... — выдохнула я.

32

Тимур

— Я понимаю твою злость, твою обиду. Мы оба тогда погорячились. Но я не должен был… — Отец замолчал. Посмотрел виновато. — Но ты мой сын, и что бы ты ни думал, я всё готов для тебя сделать.

— Я все равно никуда отсюда не уеду.

Мы уже больше часа переливали из пустого в порожнее. Он то негодовал, то давил на жалость, то обещал всякие ништяки, только бы я уехал с ним прямо сейчас. И вообще не понимал, почему я так упорно отказываюсь.

А потому что опоздал он. Ещё несколько дней назад я бы без разговоров отсюда умотал. Что я, не помню что ли, как сам хотел из лагеря свалить. Но теперь — нет. Теперь меня отсюда ничем не выманишь. Пока она здесь.

— Да здесь же бардак! Тебя тут чуть не убили. Я не могу тебя тут оставить.