Дагестанская сага. Книга I - Жанна Абуева

– Сбегай во-о-н в тот дом и передай записку девушке, которая откроет тебе дверь. Но только сперва уточни, что это Зоя, а не кто-то другая!

Имран как можно незаметней вручил девчушке вырванный из тетради и свёрнутый множество раз лист и вразвалочку перешёл на противоположный угол, где расположился под тенистым деревом в ожидании, пока Фарида исполнит его поручение.

В свои семнадцать с небольшим Имран уже успел изведать если не все, то многие прелести юношеской свободы. Отца посадили, когда он был ещё несмышлёным мальчуганом, и отрочество его, как позднее и юношеское становление, протекало без участия мужского авторитета.

Мать его обожала. Когда забрали Ансара, Айша, как сложилось в горах, отвела сыну главное место в доме и, хотя он был совсем ещё юн, обращалась с ним, как с наследным принцем, шлёпая его, правда, в отдельных нерядовых случаях.

Со своей стороны, Ансар тоже любил мать, и уважал её, и жалел, но, сколько бы она ни увещевала, дома ему не сиделось. Его манила к себе улица. Там были друзья, развлечения в виде танцплощадки в городском саду, был кинотеатр, куда завозились трофейные фильмы, а когда не завозились, то крутились никогда не надоедавшие свои. На улице были девушки. Имран провожал взглядом каждую из них, а после с удовольствием говорил о них с ребятами. В принципе, все эти девушки были своими, буйнакскими, а незнакомыми были лишь приезжие, но смотреть на них было одинаково интересно. В каждой было что-то волнующее, будь то походка, или осанка, или ноги, или грудь, и тот интерес, который они вызывали в Имране, походил на азарт начинающего охотника.

И тогда бродившие в нём соки юности заставляли его, позабыв обо всём на свете, кидаться в водоворот очередного чувства, казавшегося ему самым настоящим и самым главным.

Игравшим в «классики» девчушкам не раз приходилось передавать от Имрана записки той или другой девушке, бывшей на тот момент очередным объектом его юношеского интереса.

Вот и сейчас Фарида, с неохотой оторвавшись от любимой игры, отправилась выполнять поручение соседского парня, что выглядело вполне естественным, ибо не было принято в Буйнакске подходить напрямую к девушке и приглашать её на свидание.

При том, что Имран с детства был дома барчуком, работать ему нравилось. С увлечением постигая секреты фотографического искусства, он не уставал любоваться изображениями человеческих лиц, проступавших из негативов, помещённых в специальные ванночки.

От клиентов отбоя не было. Мир ли в стране или война, а люди во все времена фотографируются весьма охотно, и Имрану нравилось преподносить им их фотографические изображения, тщательно подретушированные и сводившие к самому минимуму недостатки их лиц. Такая работа доставляла творческое удовлетворение, да ещё и приносила неплохие деньги, которых вполне хватало и на собственные нужды, и на помощь матери.

С увлечением отработав день в фотомастерской, он с не меньшим удовольствием отправлялся к друзьям, вместе с которыми весь вечер потом неспешно прогуливался по Сталинской, украдкой посматривая на встречавшихся по пути девушек, или шёл в кино, в расположенный прямо на буйнакской площади «Ударник» либо в горсад на танцы, где было много симпатичных девушек, с которыми можно было потанцевать вальс, фокстрот или танго, а заодно и познакомиться.

Такая жизнь, свободная от каких-либо обязательств, вполне устраивала парня. Имран выглядел старше своих семнадцати лет, и девушки верили ему, когда он бессовестно прибавлял себе годы. Он покорял их, как покоряли города бравые генералы, захватывая их в плен своими голубовато-зелёными с поволокой глазами, цепкий взгляд которых выдёргивал из толпы приглянувшуюся девушку и тут же обволакивал её выразительно-красноречивым туманом, сулившим если не любовь до гроба, то уж точно прелюдию к любви. И девушки расцветали ответным взглядом, и устанавливалась тут же между ними незримая миру связь, обещавшая вылиться в нечто волнующее и прекрасное.

Танюша, Валюша, Аллочка, Зиночка, Ларочка… Одна сменяла другую, и парня в одинаковой степени волновали и невинный флирт, и бурный роман, как правило, завершавшийся одинаково бурными слезами девушек, западавших на его голубовато-зелёные с поволокой глаза.

Отца он почти не знал. Смутно помнил поездки с ним в горы, отчётливее – в Железноводск, где их застала война, но с годами отцовское лицо расплывалось в его памяти, принимая нечёткие очертания. В доме имелись фотографии Ансара, сделанные знаменитым Абуладзе, где Ансар, одетый в черкеску или европейский костюм, выглядел в одинаковой степени импозантно и внушительно, чем вызывал трепет в душе своего сына, но отца, каким он был в жизни, он практически не помнил.

Отец был далеко, письма от него не приходили, и те воспитательные беседы, которые Айша неустанно вела с взрослеющим сыном, то и дело напоминая ему об отце и изо всех сил стараясь укрепить в его душе отцовский авторитет, способствовали тому, что авторитет укрепился, но… отец был далеко, письма от него не приходили… А свобода, сулящая развлечения, так заманчива!

Глава 2

Ансар вернулся ранним апрельским утром, когда все в доме ещё спали. Он не стал стучать в калитку, а присел на скамейку, стоявшую перед домом, и, вынув из кармана ватника мешочек с табаком, дрожащими пальцами набил им свою старую трубку. Пробегавшие мимо две уличные собаки, завидев незнакомого седобородого мужчину, который, глубоко затягиваясь, ждал чего-то, остановились чуть поодаль и, присев на задние лапы, выжидающе смотрели на него, пока он шарил в своём бауле в поисках чего-нибудь для них съедобного. Вынув краюху чёрного хлеба, он разломил её пополам и кинул в разные стороны, собаки радостно бросились каждая на свою и вгрызлись зубами в слегка зачерствевший хлеб, явно довольные удачным началом дня.

Просидев на скамейке около часа, Ансар поднялся, подошёл к воротам и, сделав глубокий вдох, постучал. Первой услышала стук Малика, чей чуткий сон был выработан ещё в горах, хотя и здесь нередко прибегали к ней рано утром расстроенные болезнями своих малышей мамы.

Накинув на плечи платок, девушка вышла во двор и поспешила к воротам, откуда доносился настойчивый стук, почему-то вдруг взволновавший её. Она откинула тяжёлый железный крючок и, охнув, отступила назад, а потом закричала так громко, что от крика её проснулся весь дом:

– Папа! Папа! Папочка мой родной! Ты вернулся! Папочка!

На крик уже бежали домочадцы, и через мгновение Ансара со всех сторон обступили Айша, и Шахри, и Малика, и какие-то ребята, в которых он не сразу узнал Имрана и Далгата.

Впервые за много лет тишина двора нарушилась радостными возгласами, восклицаниями и громким смехом.

Ансар, изменившийся и постаревший, но такой долгожданный и родной, стоял перед Айшей, которой никак не удавалось справиться с рыданиями – горестными и счастливыми одновременно.

В дом вернулся хозяин, и семья снова вместе, и все её страхи отступили куда-то, сменившись радужной надеждой на мирное и спокойное будущее.

О годах, проведённых в ссылке, Ансар почти не рассказывал. Не был готов. Он отогревался душой среди своих близких, которые наперебой все ухаживали за ним, предупреждая каждое его желание и радуясь тому, что делают это для него, для главы семьи.

Сам он, однако, никак не мог растормошить и разогреть свою душу. Горечь обиды не проходила, а в душе образовалась пустота, которую не могла заполнить даже радость возвращения.

Он вновь привыкал к своему дому и к своему месту во главе большого обеденного стола, привыкал к постоянному присутствию рядом Айши. Наконец, привыкал к своим детям, которые выросли без него, превратившись в почти уже взрослых людей. «Это вот Малика… А это – Имран…», – говорил он себе. Дочь очень походила на Айшу, а сын был точной копией его покойного отца Магомеда.

И мама, не дождавшись его возвращения, лежала теперь на старом буйнакском кладбище в ожидании, пока сын вернётся и подправит её покосившийся памятник из белого горного камня.

Каждый день к нему приходили люди – многочисленные родственники, соседи, друзья, чтобы поздравить с возвращением. Кого-то он узнавал сразу, а кого-то – с трудом, да и им не всегда удавалось скрыть своё удивление при виде его белой головы и рано проступивших морщин.

Он ощущал себя стариком, не чувствуя пока в себе сил заново учиться жить на свободе. Свобода была относительной, ибо по приезде ему было предписано сразу явиться в местное отделение милиции и встать там на учёт.

А потом случилось кое-что похуже. В том же отделении милиции Ансару сказали, что в течение двух лет он не имеет права на проживание в Буйнакске. Известие вызвало переполох и возмущение у домочадцев, после чего Шахри, надев свой любимый жемчужно-серый костюм с белой манишкой, сшитый в кремлёвском ателье в бытность её супругой государственного деятеля, и серые замшевые туфли на высоком каблуке, хранившиеся в картонной коробке в самом дальнем углу шифоньера, отправилась на железнодорожный вокзал, села в поезд, на котором прибыла в Махачкалу и направилась прямиком в здание правительства. Там, назвав свою фамилию, она потребовала, чтобы её принял сам руководитель республики Даниялов.