Сполошный колокол - Владислав Бахревский

Побледнел Ульян, а Мошницын отвернулся от него к иконам и стал творить благочестивую молитву.

Узнал князь Хованский про то, что ему коровью тушу в подарок прислали, ногами затопал:

– Издеваются? Ну, даст Господь мне победу, запоют они у меня Лазаря!

Ордин-Нащокин еле успокоил князя, объяснил, что тут не гневаться нужно, а радоваться. Верхушка псковского мятежа ищет лазейку к спасению. Значит, во Пскове шатко.

Когда же узнал князь Хованский, как завтра задумали воевать его псковичи, подобрел и наградил Ульяна рублем.

Ульян не растерялся, попросил остаться на Снетной горе, но Ордин-Нащокин не разрешил. Во-первых, псковичи, узнав об измене Ульяна, отменят вылазку. Во-вторых, время для измены не подошло, а в-третьих, должен был Ульян отнести во Псков две клетки с голубями. Не простыми – почтовыми. Голубков нужно было доставить Пани, да так, чтоб ни одна живая душа про них не проведала.

И отправился Ульян прежней дорогой в город.

Первый большой бой

Рано поутру распахнулись Варлаамовские ворота, и конница псковских стрельцов поскакала к острожку, где сидел с наемниками Зюсс да псковские дворяне, верные царю. Вел отряд Прокофий Коза. Со стены следили за этой атакой не только пушкари и ополченцы. Велел привести Гаврила князя Львова на стену: пусть полюбуется на свое войско. Князь стоял, насупив брови, – виданное ли дело, чтобы воеводой так помыкали? И вдруг хмурь как рукой сняло: так и впился глазами в поле, а там было на что посмотреть. Из-за деревеньки, отсекая Прокофия Козу от города, вылетели казаки из полка Хованского. Со стороны Снетной горы шел на рысях другой отряд, а из острожка выводил рейтар немец Рихард Зюсс.

Прокофий Коза дрогнул. Стал сдерживать коня. Остановился отряд. Не отступить ли? Да ведь, пожалуй, не дадут уйти. Повернешься спиной – тут тебе и всыплют.

Гаврила-староста увидел замешательство в отряде Прокофия Козы.

– Не пора ли помощь высылать? – с умыслом обратился Гаврила к Бухвостову: Бухвостов стрелецкий голова, он и в осадах сидел, и города брал, а главное – хотелось Гавриле, чтобы понял Бухвостов: доверяют ему новые псковские старосты.

Бухвостову от доверия этого нехорошо стало. Того и гляди, в заводчики мятежа попадешь. Потому ответил Гавриле не сразу, но твердо:

– Пора, Гаврила Демидов, посылай меня на помощь пятидесятнику Прошке Козе.

– С Богом! – обрадовался староста.

Отряд Бухвостова на рысях покинул город, но пошел не в сторону Снетной горы, попридержать Хованского, а нацелился на тылы Прошки Козы.

– Не успевает, что ли, встать на пути Хованского? – удивился Ульян Фадеев.

– Ему виднее, не первый раз в боевом поле, – откликнулся Гаврила.

И в это время Бухвостов врезался в отряд Прокофия Козы, рассекая его надвое и рубя.

– Измена! – Губы у Гаврилы едва шевельнулись, но слово грянуло как гром. Его услышали все.

– Измена! Измена! Измена! – понеслось по городу, пугая не только слабых, но и сильных.

Оттолкнув Ульяна Фадеева, к Гавриле бросился Донат:

– Староста, пошли меня на помощь. Загубят Прошку. Скорей!

– На войне торопиться не след! – сердито прикрикнул на молодого стрельца Максим Яга. – Ульян, веди своих, да галопом!

Ульян вопросительно поглядел на Гаврилу.

– Скорее, Ульян! – только и сказал староста. И когда тот убежал исполнять приказ, обнял Максима Ягу: – Давай и ты, Максимушка, выступай! Не посрами славы Пскова.

Старый стрелец дал знак, и за городские ворота повалило пешее войско. Четыре тысячи хорошо вооруженных людей, только вот к войне непривычных. Стрельцы многие тоже в настоящем деле ни разу не были.

Нет страшнее измены в бою. Только и на измену лекарство есть: смелость.

Со всех сторон шли на Прокофия Козу враги: со Снетной горы, из Любятинского монастыря – отряды Хованского, из острожка вывел дворян и рейтар полковник Зюсс, из родного Пскова в спину ударил Бухвостов.

Прокофий Коза, Прошка Коза, скорый на всякое дело, на прыткость ног не надеялся, надеялся он на саблю свою, на верных товарищей своих. Да и с Бухвостовым изменщиков было немного. Расколоть они раскололи отряд Прокофия, прошли насквозь, а как развернулись – увидали, что их с Бухвостовым всего-то два десятка. Хоть и заметались люди Прокофия Козы, а сам он с Никитой Сорокоумом встал на поле каменным истуканом, собрал отряд, перестроил и ударил. Бросился Бухвостов к Зюссу под крылышко.

Тут и Ульян Фадеев подоспел.

Черное сердце Ульяна – с Бухвостовым, а сабля его – с Прошкой Козой. Сплотились стрельцы вокруг Прошки, зло ударили по Любятинскому отряду, отбросили его к монастырю.

Зюсс в бой не вступал. Выходил он из острожка, чтобы пугнуть мятежников, выходил на свой страх и риск, потому что приказ от Хованского был у него точный и строгий: усидеть в острожке, чего бы это ни стоило.

Не усидел бы, нет! Когда бы не ночь темная, когда бы не Ульян Фадеев с Мошницыным-старостой.

Не сулил победы псковичам ясный день. Это и Гаврила понял: поглядел на него князь Львов высокомерно, ничего ему не сказал и пошел со стены прочь. Гаврила его не удерживал.

Тоскливо было старосте. Чего греха таить, обещал он своей супруге вместо свадебного подарка согнать Хованского со Снетной горы, а теперь открылись глаза: с Прошкой Козой не одолеть князя. Одной смелостью войны не выиграешь, а Бухвостовы – вон они как!

Основные войска между тем сближались, страшно стало Гавриле, а тут еще сунулся к нему Донат:

– Гаврила-староста, прикажи мне острожек спалить.

Ничего Гаврила не ответил Донату, кажись, и не слыхал его. Обиделся Донат, бросил свою полсотню, с которой охранял старосту, и с копьем в одной руке, с факелом – в другой ускакал в поле.

А в поле войска наконец сошлись. И встали. Палили издали друг в друга из пищалей, схватывались смельчаки на ничейной земле.

Донат с факелом в левой руке, с копьем – в правой помчался прямиком к острожку. Летел на ряды врагов, не сдерживая коня. Длинное копье, устремленное вперед, превратилось вдруг в многоголового змея. Словно ядовитые жала кинулись на первый ряд воинов – четверо выпали из седел. Подойти к Донату невозможно. Крутит он огненным факелом, колет копьем, конем топчет. Не пробился все ж. Сломалось копье. Повернул Донат коня. Запустил в противников факелом. Те шарахнулись, а он – к своим.

Подскакал Донат под стены, сменил коня, зажег новый факел, прихватил мешочек с порохом, вместо копья багор взял. Помчался таранить врагов. А те как увидели, что мчится на них Воин-Копье, – в стороны, кому охота битому быть. Проскакал Донат к острожку, под самый тын. Встал ногами коню на круп, кинул на крышу крепостенки-времянки мешочек с порохом и туда же факел свой. К Донату со всех сторон скачут, те, кто в острожке сидели, в него целятся. Зюсс к тыну подбежал, шпагой машет, кричит что-то своим, а Донат багор запустил за тын, подцепил Зюсса за латы и вытащил, как рыбину.

Тут и подавно вражеские воины смутились. Мчит на них конь, потерявший лошадиный свой разум от лошадиного своего ужаса. Над самой мордой коня дрыгают сапоги немецкие. Держит Донат багор с уловом двумя руками, как знамя, и, чтоб из седла не вылететь, жмет лошадиные бока острыми шпорами.

Палить по псковичу – немца убьешь. Так и проскакал Донат. Влетел в ворота и опустил немца перед Гаврилой. Тот со стены сошел бледен и яростен. Обнял Доната:

– Если бы хоть десяток псковичей дрались, как ты!

Только тут Донат посмотрел, что делалось в поле. Гурьбой бежали под стены псковские отряды. Грохотали пушки, не пуская к городу Хованского. Первая битва была проиграна. Правда, острожек, зажженный Донатом, пылал, но долго ли его заново срубить?

К Гавриле решительно подошел Зюсс:

– Господин комендант, твой рыцарь взял меня в плен варварским обычаем, но я преклоняюсь перед его храбростью. Меня забыли обезоружить – вот моя шпага. – И Зюсс преподнес двумя руками шпагу свою Гавриле.

Тот повеселел: хоть бой не выиграли, а все же острожек подпалили, пленные есть, а среди них не кто-нибудь – полковник, немец. Гаврила принял шпагу, и тут к нему протиснулся Донат.

– Гаврила-староста, мой пленник, полковник Зюсс, – враг мой. Он убил моего отца, и я должен отомстить ему.

– Мстить пленному? Что же ты с ним собираешься сделать?

– Я хочу вызвать Зюсса на поединок и в честном бою отомстить за отца.

– Будь по-твоему, но поединок придется отсрочить. Пскову нужна твоя помощь, Донат.

Едва он открыл дверь, Пани повисла у него на шее:

– Ты жив! Езус Мария! Ты жив!

– Почему ты плачешь?

– Мне сказали, что вы разбиты.

– Мы – да. Я – нет! Мне Гаврила Демидов сказал: «О, если бы хоть десяток псковичей дрались, как ты». А мой пленник – немецкий полковник Зюсс. Да, Пани! Я взял в плен самого полковника. Того самого Зюсса, который убил моего отца. Теперь он в моих руках. Но ты слушай, что он сказал, этот немецкий полковник. Полковник сказал, что он преклоняется перед моей храбростью.