Самец - Камиль Лемонье

— Один кусочек разве? не откажусь, пожалуй.

Жаркое было съедено дочиста. И он неизменно приговаривал с оттенком умиления:

— Я очень, очень рад, можно сказать, очень славно.

За второй бутылкой вина он снова начал о корове.

— Прямо, как человек, предлагаю — шестьсот. Но уж больше ни полушки. Согласен, что ли?

Гюлотт был непоколебим.

— Нет! Мое слово крепко, как сказал…

Тогда Эйо пожал плечами и, кинув взгляд в сторону Жермены, воскликнул, что невозможно иметь дело с таким непокладистым человеком, как фермер.

Так тянулось до вечера. Лошадь, впряженная в одноколку, переминалась с ноги на ногу. У ворот, стоя под дождем, который не переставая лил, Эйо взял зонт, распустил его и опустился на сиденье своей повозки. Гюлотт держал под уздцы лошадь, улыбаясь своей спокойной улыбкой. А с порога следила глазами Жермена, как садился кум Эйо, и, в то же время вглядывалась вдаль, туда, где был лес и где, быть может, ждал Ищи-Свищи.

Эйо усаживался не спеша, поудобнее. Он перевернул подушку на сиденье, присел направо, переместился налево, расправил вожжи, стараясь выиграть время. Может быть, Гюлотт за это время передумает, дойдет до шестисот, и он искоса взглядывал на него своими хитрыми глазами. Но фермер говорил о погоде, о дожде, продолжая держать под уздцы лошадь, которая начинала выражать нетерпение.

Эйо внезапно принял решение: он бросил вожжи, закрыл свой зонт и слез со своей одноколки.

— Ну, вот, — сказал он, — ладно, я покупаю ее за шестьсот двадцать пять.

И снова полез обратно.

На этот раз Гюлотт уступил. Было условлено, что Рак, один из рабочих на ферме, прозванный так за свои растопыренные ноги, поведет корову в Трие, проведет ночь у Эйо и вернется на заре домой.

Гюлотт откупорил последнюю бутылку, в то время как Эйо вынимал из засаленного бумажника шесть кредиток и разглаживал их на столе. Остальное он додал монетами по пяти франков и мелочью. Эйо громко и медленно считал деньги. Фермер дал расписку.

Тогда Эйо стал выражать радость по поводу того, что выгадал все же двадцать пять франков на корове. Он пригласил Гюлотта с сыновьями и с барышней придти к нему на ферму обедать в следующее воскресенье.

— Все пожалуйте, все, милости просим, — повторил он.

Гюлотт сам не мог обещать, но один из его сыновей и Жермена наверное придут.

Эйо забавно осклабился улыбкой:

— Мамзель Жермена увидит моих парней, — сказал он. — Неизвестно, о чем они там будут разговаривать, ко надо полагать, не поедят друг друга.

Он ввалился в свою одноколку, хлестнул лошадку и поехал догонять на шоссе Рака, который отправился с коровой вперед.

Жермена некоторое время следила за повозкой, думая об этом визите, который должен внести некоторую неожиданность в однообразие ее жизни.

XXIII

Было шесть часов утра, когда Матье Гюлотт, брат Жермены, запряг лошадь в пролетку. Это была маленькая арденская лошадка, коренастая, широкогрудая, серой масти. Фермер купил для нее совсем почти новую сбрую на распродаже у барона дез'Одре. Медные короны блестели на лакированной коже. Эта сбруя полагалась лишь в исключительных случаях.

Пролетка тронулась в путь. Жермена надела светлое платье с красным горошком и круглую шляпу, повязанную желтосоломенным шарфом. Шелковые перчатки облегали прозрачной сеткой ее смуглые руки, украшенные кольцами. На плечах ее висела из черной саржи мантилья с бахромой, с выемом на спине. И вся ее фигура сияла свежестью и счастьем.

Они проехали мимо лачужки Куньоли. У Жермены забилось сердце при мысли, что Ищи-Свищи мог быть там и увидеть их: она боялась неожиданности, но не сознавала хорошенько, какой именно и почему. Ее страх рассеялся, когда они миновали домики. И, охваченная мечтаниями, она откинулась на спинку сиденья, думая о неясных предметах, неживших, как сладость утра в лесу.

По большой дороге они ехали около двух часов, затем свернули на шоссе, ведшее через деревни. Шоссе подходило к ферме Эйо. Они катили в полусумраке дня между ветвистой чащей деревьев. По временам пересекала дорогу аллея, озаренная ярким светом в глубине. Это было как бы внезапным сиянием. И снова замыкались ряды деревьев плотной чащей со свисавшей, как широкие лопасти, листвой. Прохладой веяло от влажных кустарников, где подернулись росой соки брожения. И эта свежесть вызывала крепкие и здоровые запахи пряных трав и тимьяна. Над шоссе виднелось сквозь деревья сапфирно-голубое небо, как будто суживавшееся в глубине отдаления.

Лошадка весело ускоряла свой бег, замедляя на подъемах, беспечно покачивая головой. От надоедавших мух она отмахивалась хвостом, подергивала мелкой дрожью кожей или в резком движении встряхивала головой, стараясь слизнуть их своим толстым языком. Минуя горы, Матье подбадривал: «но, но!..», и арденский рысак устремлялся вперед своей короткой и твердой рысцой. Его подковы стучали по камням ровным топотом, который выделялся из-за глухого шума колес пролетки. Матье и Жермена не торопились, уверенные, что прибудут еще до начала обедни. И они мерно покачивались на упругих рессорах, как в колыбели, подскакивая оба разом, объятые легким оцепенением, которое не располагало беседовать.

Миновав шоссе, они въехали на проселочную дорогу. Ряды тонких тополей тянулись по бокам, осеняя беловатую землю своей серой тенью, За ними простирались деревни в бледном переливе перламутра, таявшего на небосклоне, превращаясь в светлую мглу. Этот зной равнины, когда они оставили лес, дохнул на них духотою бани. Спина лошади под седелкой слегка взмылилась. Запах нагревшегося лака шел от сбруи, смешиваясь с пресным запахом пшеницы. В воздухе кружились мухи с однообразным гуденьем, которое мало-помалу рассеивало мысли Жермены, склоняя их к смутному ощущенью изведать другую любовь. Праздничная лень усыпляла деревни, через которые они проезжали.

Хутор кума Эйо выделялся своим богатством. Впереди у дороги стояла рига; другое строение было отведено под хлев и конюшню; наконец, следовали дома для жилья, и все эти здания образовывали квадрат, посреди которого возвышалась навозная куча в виде холма. Очень старый фруктовый сад помещался между плотным забором ограды вышиною в два метра, вдоль шоссе. Огромное ореховое дерево простирало свои свивавшиеся, как жгуты, ветви над воротами.

Пролетка обогнула двор и подкатила к порогу жилища. Утки, беспокойно гогоча, выбежали из-под ног лошади вместе с курицами и цесарками. Тревожное кудахтанье разносилось по двору с шумом колес въезжавшей пролетки. Оглушенные неожиданным событием индюки вытягивали до бесконечности свои шеи. И стороживший пес, задыхаясь, с бешенством лаял, доводя этот шум до неистовства.