Не ходи, Эссельте, замуж - Светлана Багдерина

– Вот мы и прибыли! – торжествующе озвучил сей очевидный факт лукоморец, поднялся на ноги и гордо выпрямился во весь рост – левая рука с веслом на отлете, правая щедро указует на открывающееся сухопутное приволье.

Впрочем, героическая картина «Первопроходец Иван-царевич дарит даме своего сердца только что первопройденные им неведомые просторы» была более чем слегка подпорчена набежавшей не вовремя волной и возопившей не вовремя спиной, мгновенно заставившими Ивана немного сменить положение рук – левая держится за бортик на уровне коленок, правая упирается в поясницу.

Но даже такие прозаические факторы не сумели погасить лихорадочный огонь одержимости в его глазах.

– Любовь моя, это всё наше! – усиленно растирая кулаком спину, пылко кивнул лукоморец подбородком в сторону каменистого берега, россыпи массивных валунов поодаль, и редкого, но захламленного буреломом осинового перелеска за ней.

– Наше?.. – удивленно округлила глаза цвета утреннего неба Эссельте.

Царевич задумался над вопросом, быстро внес коррективы и, лучась безграничным восторгом, воскликнул:

– Нет!.. Это всё твоё!.. Только твоё! Твоё и для тебя! Я дарю их тебе!.. Я дарю тебе эти горы, эти кущи, эту траву и кусты, это небо… и море… и цветы тоже… я их вижу… вон там… только они маленькие… и если наклониться так… то их не заметно отсюда… из-за того пня… а если вот эдак… Они там честно есть!.. Кхм. Ну, значит… э-э-э… я дарю тебе это всё… вокруг… э-э-э… потому что… потому что… э-э-э…

Вопреки подозрениям Серафимы, Иванушка поэтом не был, и посему впарить бедной доверчивой девушке то, что ей отродясь не нужно, с помпой и фейерверком, убедив ее при этом, что ничего иного для полного счастья в жизни ей никогда более не понадобится, квалификации не имел.

– Потому что… – сконфуженно и отчаянно сделал вторую попытку Иван, – н-ну-у-у-у… Мне больше нечего тебе подарить… вот почему… Но если бы было – всё, что угодно бросил бы я к твоим ногам, не задумываясь ни секунды, о… э-э-э… о прекрасная из прекраснейших!..

Как в глубине своей пламенеющей души царевич и подозревал, в рейтинге объяснений в любви данный спич не вошел бы даже в список не вошедших в первые сто тысяч претендентов на триста последнее место… Но разве в этом было сейчас дело! Ведь девушка его была на данный момент не только бедной и доверчивой, но и безоглядно влюбленной в острой форме, и поэтому даже самое невразумительное мычание из уст своего кавалера показалось бы ей великолепнее самой изысканной баллады Кириана Златоуста.

Пораженная невиданным красноречием своего обожателя, Эссельте порозовела, всплеснула затянутыми в тонкие шелковые перчатки ручками, затаив дыхание, приложила их к груди и восторженно полуприкрыла глаза.

– Это всё мне?.. Мне?.. Ах, Айвен!.. Какая красота!.. И всё для меня! Как в рыцарском романе Лючинды Карамелли!.. Как это… романтично! Я так люблю тебя!.. Так люблю!.. Что будь на твоем месте даже сам Друстан, я не испытала бы большего восторга!

Иванушка прикусил язык и подозрительно нахмурился.

– Будь на моем месте кто, дорогая?

– Друстан?.. – недоуменно повторила принцесса, наморщила лобик, словно пытаясь заглянуть себе в душу и искренне удивляясь увиденному. – Ах, да… Ты же не знаешь Друстана…

– Нет, не знаю, – дрожа от выскочившей неожиданно из засады черной человекоядной ревности, проговорил лукоморец. – Кто этот несчастный?

– Друстан? Он не несчастный. Он – ученик придворного лекаря. Очень хороший знахарь.

– Знахарь? Тебе нужно знахаря? Ты плохо себя чувствуешь, золотая? – мгновенно отбросил низменные инстинкты и встревожился Иванушка.

– Нет, что ты, зайчик! Очень хорошо! – замахала руками принцесса. – Когда я с тобой – я думать ни о ком другом не могу! А когда без тебя… Даже не могу представить, что еще вчера я тебя не знала, мой доблестный витязь! Как я жила?!..

– Как я жил?.. – розовым эхом повторил царевич, глупо улыбаясь во всё лицо, все опасения, недомолвки и подозрения отброшены в сторону, как пригоршня прошлогодних листьев.

– Рыцарь мой, сходим ли мы сегодня на берег? Или мы будем плавать в этом утлом осколке прошлой жизни до скончания веков? – вывела его из сладостных грез Эссельте, с обворожительной улыбкой легко дотронувшись до Иванового плеча. – Ты не мог бы мне помочь, мое солнышко?

– Да, милая!!! – просиял подобно взорвавшейся сверхновой Иванушка. – Конечно!!!

– Тогда… – кокетливо потупилась Эссельте и протянула к лукоморцу руки.

– Сейчас, сейчас, моя ласточка!!! – радостно воскликнул ее компаньон и, не обращая внимания на провокационный жест подлежащего транспортировке объекта, выпрыгнул из лодки в воду, щедро обдав принцессу фонтаном холодных прозрачных брызг.

Ручки гвентянки принялись срочно отряхивать стремительно покрывающийся темными пятнами нежно-малиновый шелк платья, а личико недоуменно вытянулось. Сцену своего вынесения на пустынный брег галантным заморским рыцарем она представляла несколько иначе. Но, может, брать на руки возлюбленных, стоя в воде, а не в лодке, удобнее? И в традициях этой далекой дикой северной страны, как ее там? Кто этих иностранцев знает…

– Айвен, возьми меня… – начала было Эссельте, переступая на шаг ближе и вытягивая руки еще более выразительно и убедительно, но у Ивана, оказалось, был абсолютно другой план. Сосредоточенно не поднимая глаз на девушку, он споро пристроился к корме, ухватился руками за борт, уперся в дно, глухо захрустевшее ракушками под его ногами, и принялся энергично проталкивать их крошечное суденышко оставшиеся три метра вперед, на сушу, пока под рулем не хрупнула сухая пляжная галька.

– Вот и всё! Берег подан! – довольно утирая пот и брызги воды со лба, довольно заявил зардевшийся от различного рода усилий царевич. – Можно выходить, моя рыбка!

– Айвен?.. – недоверчиво проговорила Эссельте, склонив очаровательную головку набок, отчего стала больше похожа не на рыбку, а на птичку. – А разве ты не возьмешь меня на руки? Наконец?

– Да тут ведь уже сухо! – радостно сообщил лукоморец, тяжело хлюпая налитыми до краев сапогами по пляжу. – Я специально вытолкал лодку далеко! Но если хочешь, я тебе помогу, моя зорька!

– Корова, что ли? – обиженно надула губки и пробормотала гвентянка, но покрытую свежими мозолями от весла ладонь приняла за неимением лучшего, юбки подобрала, и на неведомую землю почти самостоятельно ступила.

– Интересно, где мы очутились? – задумчиво проговорил лукоморец, с интересом оглядывая открывающийся перед ними пейзаж.

Эссельте зябко поежилась, кутаясь на прохладном морском ветерке в темно-алый плащ из тонкого сукна, и пожала плечиками.

– Может, на острове?

– На острове? – оживленно обернулся к ней Иван. – На необитаемом?

– Надеюсь, да… – со странной грустью вздохнула принцесса.

Васильковые глаза ее на мгновение подернулись тонким облачком печали о чем-то далеком, теплом, родном, но как-то неприметно утраченном. О чем-то, что раньше было важно и необходимо ей, как хлеб, как воздух, как сама жизнь, но о чем она, как ни силилась и не тщилась, вспомнить никак не могла. И это смутно тревожило ее, выводило из равновесия и вносило тонкий колющий диссонанс в их с галантным заграничным кавалером неминучую гармонию и счастье.

– Так это же восхитительно! – просиял царевич, оставаясь в неведении касательно мимолетных призраков прошлого своей дамы сердца.

– Отчего же, соколик мой? – удивленно расширились очи принцессы.

– Я в детстве читал замечательную книжку про освоение необитаемого острова!

– Значит, ты знаешь, что нам теперь надо делать? – повеселела чуток гвентянка.[42]

– Н-ну… это был рассказ одного матроса, которого выбросило бурей на первозданно нетронутый берег затерянного в южном море островка, – начал пересказ своего романа Иван.

– Можно сказать, что нас тоже выбросило сюда бурей, – слабая меланхоличная улыбка беглой тенью скользнула по губам Эссельте. – И ты ведь прав: необитаемый остров – это тоже так романтично!.. Так… свежо! Лючинда Карамелли про это тоже писала! Необитаемый остров – это новая беззаботная жизнь, полная любви, радостей, свободы и открытий!.. Так что же было дальше с тем моряком, мой храбрый ратоборец?

Иванушка стушевался.

– Дальше он, преодолевая трудности и опасности, ежесекундно рискуя жизнью и здоровьем, в полном одиночестве встал на борьбу с природой. Он поселился в пещере, стал приручать диких животных для получения молока и мяса, возделывать голыми руками девственные леса, изготавливать на коленке каменные орудия труда и быта…

Восторг на хорошеньком личике принцессы поубавился.

Каменные кастрюли, топоры, мотыги с риском для жизни, и мясо-молочные буйволы в ее представления о райской идиллии с милым на необитаемом острове как-то не входили, а, войдя, не хотели там спокойно сидеть.