"Зарубежная фантастика 2024-9". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Геммел Дэвид

И накал сражения не ослабевал. Рек украсился косым шрамом от брови до подбородка, пересекающим лицо красной чертой. Оррин лишился трех пальцев на левой руке, но после двухдневной передышки вновь присоединился к своим бойцам.

Из стольного града Дренана шли нескончаемые послания:

Держитесь.

Дайте Хитроплету время.

Еще хотя бы месяц.

Защитники знали, что не продержатся столько, – и продолжали сражаться.

Дважды надиры предпринимали ночные атаки, но Сербитар каждый раз предупреждал защитников, и захватчики дорого платили за свою дерзость. Ночью, когда трудно найти опору, долгий подъем на стену сопряжен с гибелью. Сотни кочевников нашли бессмысленную смерть под дренайскими клинками и стрелами.

Теперь ночи стали спокойными и в некотором смысле – еще хуже дней. Их тихая лунная свежесть слишком уж отличалась от багрового дневного ада. Солдат посещали непрошеные мысли о женах, детях, родных усадьбах, а еще пуще – о неотвратимом будущем.

У Хогуна и Лучника вошло в привычку гулять ночью по стене – мрачный командир Легиона рядом с остряком разбойником. В обществе Лучника Хогун забывал о потере Эликаса и вновь обретал способность смеяться, а Лучника роднила с ганом серьезная сторона, которую разбойник тщательно скрывал.

В эту ночь Лучник, однако, притих, и взгляд его был устремлен вдаль.

– Что это с тобой? – спросил Хогун.

– Воспоминания. – Лучник, опершись о парапет, смотрел на надирские костры внизу.

– Как видно, либо очень хорошие, либо очень плохие, раз тебя так проняло.

– Хуже не бывает, дружище. Веришь ли ты в богов?

– Временами – когда стою спиной к стенке и враг напирает со всех сторон.

– А я верю в двойную власть Удачи и Зла – верю, что изредка каждая из этих сил выбирает себе человека и на свой лад губит его.

– И эти силы коснулись тебя, Лучник? – осторожно спросил Хогун.

– Возможно. Подумай о недавних событиях – и ты в этом убедишься.

– Не нужно. Я и так знаю, к чему ты ведешь.

– Что тебе известно обо мне? – Лучник повернулся лицом к офицеру в темном плаще.

Хогун улыбнулся, хотя и видел, как пальцы Лучника сомкнулись вокруг рукояти кинжала.

– Я знаю, что твою жизнь омрачает какая-то тайна: погибла жена, отец был убит… что-то вроде этого. Быть может, ты даже совершил какое-то зло, о котором не можешь забыть. Но даже если дело в этом, боль, с которой ты вспоминаешь о своем поступке, доказывает, что он противен твоей природе. Оставь его позади, дружище! Кто из нас способен изменить прошлое?

– Если бы я только мог рассказать тебе… Но я не могу. Прости, из меня нынче плохой попутчик. Ступай вперед, а я постою здесь.

Хогуну хотелось крепко сжать Лучнику плечо и шуткой разбить его тоску, как это часто делал сам Лучник. Но он этого не умел. Бывали случаи, когда угрюмый воин чувствовал себя нужным, даже любимым, – но это был не тот случай, и Хогун, мысленно обругав себя, тихо ушел.

Около часа Лучник стоял на стене, глядя в долину и слушая доносящиеся из лагеря песни надирских женщин.

– У тебя что-то стряслось? – спросил кто-то.

Обернувшись, Лучник увидел Река, одетого, как и в день приезда, в высокие оленьи сапоги, камзол с высоким, шитым золотом воротом и овчинный полушубок, с длинным мечом на боку.

– Просто устал, – сказал Лучник.

– Я тоже. Как мой шрам, не побледнел?

Лучник всмотрелся в зубчатую красную черту от лба до подбородка.

– Счастье твое, что ты глаза не лишился.

– А все из-за паршивой надирской стали. Я отразил удар, а его треклятый меч сломался и проехался мне по лицу. Праведные боги, да знаешь ли ты, сколько лет я оберегал свою красоту?

– Ну, теперь уж поздно жалеть, – ухмыльнулся Лучник.

– Некоторые люди так и рождаются уродами. Это не их вина, и я лично никогда ничего не имел против уродов. Но другие – и я причисляю к ним себя – рождаются с красивой внешностью. И нельзя так за здорово живешь лишать человека такого дара.

– Надеюсь, ты заставил виновника расплатиться за ущерб?

– Естественно! Мне даже показалось, что он встретил смерть с улыбкой. Впрочем, он был урод. Самый настоящий. Это несправедливо.

– Да, жизнь часто бывает несправедлива. Но во всем есть и светлая сторона, господин мой князь. Ты в отличие от меня никогда не мог похвалиться ослепительной красотой – был смазлив, и только. Брови у тебя чересчур густые и рот великоват. Да и волосы уже редеют. Подумай, сколь сильнее сожалел бы ты о своем увечье, будь ты наделен такой же красой, как я.

– В твоих словах что-то есть. Ты и в самом деле необычайно красив. Должно быть, этим природа вознаградила тебя за то, что ты коротышка.

– Коротышка? Да я почти с тебя ростом.

– Это смотря что понимать под словом «почти». Может ли человек быть почти жив? Или почти прав? Не станем вдаваться в тонкости относительно нашего роста, мой друг. Я выше, а ты ниже. Но бьюсь об заклад, что более красивого коротышки не найти во всей крепости.

– Женщин мой рост всегда устраивал. Ведь когда я танцую с ними, я могу нашептывать им на ушко любовные слова. А тебе, долговязому, они еле до подмышки достают.

– Видать, у вас в лесу было много времени для танцев?

– Я не всегда жил в лесу. Моя семья… – и Лучник осекся.

– И так ясно, из какой ты семьи. Может, расскажешь? Ты достаточно долго носил это в себе.

– Откуда ты знаешь?

– Сербитар мне сказал. Он ведь побывал у тебя в мыслях – когда передавал тебе послание для Друсса.

– И вся треклятая крепость об этом знает? Всё, на рассвете я ухожу.

– Правду знаем только мы с Сербитаром. Но ты волен уйти, если хочешь.

– Правда в том, что я убил отца и брата, – побелев, сказал Лучник.

– Но ведь это была случайность – ты сам прекрасно знаешь! Зачем же ты так мучаешь себя?

– Зачем? А что такое, собственно, случайность? Не вызывают ли ее наши тайные желания? Знавал я как-то бегуна – лучшего из всех известных мне бегунов. Он готовился к Большим Играм, где впервые должен был состязаться с самыми быстроногими иноземными атлетами. Накануне соревнований он упал и вывихнул лодыжку. Что это, случайность, – или он просто испугался предстоящего испытания?

– Об этом знает он один. Но в том-то и весь секрет. Он знает – стало быть, знаешь и ты. Сербитар сказал мне, что ты был с отцом и братом на охоте. Отец был слева от тебя, брат справа, и вы преследовали в чаще оленя. В кустах перед тобой что-то зашуршало, ты прицелился и пустил туда стрелу. Но это оказался твой отец, который незаметно перешел на другое место. Откуда ты мог знать, что он так поступит?

– Дело в том, что он учил нас никогда не стрелять, не видя цели.

– Что ж, ты совершил оплошность – а кто их не совершает?

– Ну а брат?

– Он увидел, что ты сделал, понял это неверно и в ярости набросился на тебя. Ты оттолкнул его, он упал и ударился головой о камень. Никто не пожелал бы носить на совести подобное бремя – но ты долго таил его, и пришло время облегчить душу.

– Я никогда не любил их – ни отца, ни брата. Отец убил мою мать. Он постоянно оставлял ее одну и путался со многими женщинами, а когда и она однажды завела любовника, он ослепил его, а ее убил… зверски.

– Я знаю. Не надо вспоминать об этом.

– А брат был живым подобием отца.

– И это я знаю.

– А знаешь ты, что я почувствовал, когда они оба лежали мертвые у моих ног?

– Да. Ты возликовал.

– Но ведь это ужасно.

– Не знаю, думал ли ты об этом, Лучник, но послушай меня. Ты винишь богов за то, что они наслали на тебя проклятие, – на деле же проклятие было послано как раз тем двоим, кто его заслужил. Не знаю, верю ли я по-настоящему в судьбу, но в жизни человека порой происходят вещи, которых он не может объяснить. Например, то, как я здесь оказался… или уверенность Друсса в том, что он умрет здесь, ибо заключил договор со Смертью. И я верю, что ты послужил орудием… кто знает?… какого-то закона мировой справедливости, быть может. И что бы ты ни думал о себе, знай: Сербитар заглянул в твое сердце и не нашел там зла. А уж он-то понимает.