Моя другая жизнь - Пол Теру

Мы еще немного побеседовали об Уилфреде Оуэне. Гарри Лазард выставил его стихотворению низкую оценку.

Той ночью я спал скверно. Метался в постели, не мог заснуть, а когда наконец забылся, мне приснилось, что я стою на пронизывающем ветру, прижавшись к стене какого-то незнакомого строения. Я проснулся.

Ветер, разумеется, примерещился оттого, что над головой работал вентилятор. Но ветер был лишь деталью сна о нищете и опустошенности.

Утром, слушая смех малышей, я ощутил острую печаль, которую постарался скрыть. Я один знал, что все идет к концу.

Тем же вечером, на уроке, я прямо приступил к делу:

— Мы вчера разговаривали о Вьетнаме; вам там доводилось бывать?

— Много раз.

Меня это потрясло.

— Большая часть моей коммерческой деятельности связана с Вьетнамом.

«Наивный» — это было бы необидное слово; в действительности я оказался идиотом. «Электроника», — сказал он мне.

— Во время последней поездки туда я написал стихотворение.

Хронометрирующая аппаратура. Электрические схемы. Переключатели. Кроме того, он упомянул химикалии. Что под этим подразумевалось? Напалм?

— Думаю, над ним надо еще поработать, — продолжал Лазард.

Он открыл свою конторскую папку. Там лежал только один листок, прижатый скрепкой; его он мне и передал. «Мыс Сен-Жак» назывался этот опус.

Лазард похлопал себя по нагрудному карману.

— Забыл очки. Наверху оставил. — Он встал со стула. — Слушайте, не подняться ли вам вместе со мной? Там бы и посидели.

— Мне не хочется нарушать покой вашей жены.

— Ее нет дома; она на каком-то приеме.

Затворническая жизнь в поместье Лазардов и рабская зависимость от хозяина заставили меня совершенно позабыть о сингапурских приемах.

Я последовал за Гарри наверх, в спальню. Шезлонг, кипа журналов, лампа под абажуром-зонтом, массивный китайский шкафчик-аптечка с сотней ящичков… «Место преступления», — подумалось мне. По милости Лазарда я всегда чувствовал себя узником в его владениях. Теперь это чувство исчезло, ибо я уже твердо знал, что могу уехать. Должен уехать. Здесь мне трудно будет оставаться самим собой. Алисон и мальчики лишатся комфорта, но я им все объясню, и они поймут.

— Читайте же!

Он протянул мне листок. Это была горстка прозаически-скучных наблюдений, которые он прилежно и нескладно накропал, полагая, что это поэзия. Иногда его сочинения напоминали плохую прозу; а иногда приближались к плохим стихам. Хуже всего выходило, когда он пытался выражаться поэтично. В остальных случаях плоды его труда походили на заметки, накорябанные в записной книжке, или сделанные наспех дневниковые записи.

Десять строк и внизу дата. В качестве темы Гарри на сей раз избрал небо, созерцаемое с террасы уютной гостиницы: утром ничто не омрачало его синевы, днем его бороздили вертолеты и самолеты «Си-130», а по ночам усыпали мириады звезд и истребители.

— На это небо я глядел по двадцать четыре часа в сутки, — сказал Лазард.

Я молчал.

— У меня плохо со сном.

Я держал в руках стихотворение, не имея желания ни перечитывать убогие строчки, ни даже просто на них смотреть. Человек запальчивый на моем месте смял бы листок и швырнул в лицо автору. Но я был лазутчиком, проникшим во вражеский тыл в обличье простого филолога.

— Сен-Жак — старое название, — сказал Лазард. — Осталось от времен, когда там разгуливали и бражничали французы. Теперь там разгуливаем и бражничаем мы, могли бы вы мне сказать. Правильно? Так вот, мыс переименовали в Вунгтау.

Он все еще улыбался. Потом улыбка исчезла — похоже, ему стало не по себе.

— Извините, бога ради. Видно, в Сайгоне я подхватил какую-то желудочную инфекцию. Месть Хо Ши Мина.

Лазард так и не заметил, что я все время молчу. Он поспешно двинулся прочь из спальни; я глядел ему вслед. Затем хлопнула дверь уборной и послышалось звяканье задвижки. Это выглядело комично: он что же, решил, будто я ворвусь туда вслед за ним?

Я подошел к китайской домашней аптечке и открыл ящик. Там он и лежал, резной нефрит Фейетт. Молниеносно опустив его в карман, я задвинул ящик.

Когда Гарри вернулся, я сказал:

— Боюсь, у меня для вас неважные новости.

Он был поражен:

— Вам не понравилось мое стихотворение?!

Мы вылетели из Сингапура следующим вечером, рейсом с промежуточными посадками в Коломбо, Карачи, Бейруте и Франкфурте. Наконец, полувменяемые, едва держащиеся на ногах, мы прибыли в Лондон. С неделю меня мучили головокружения; я испытывал такое чувство, будто по спирали откуда-то сверху снижаюсь на землю, и нужно было обязательно поднять голову и поглядеть в небо, чтобы вновь обрести равновесие.

За детскую погребальную маску из нефрита (оказалось, китайская работа, поздний период династии Ляо, примерно десятый век) на аукционе «Кристи» в Южном Кенсингтоне я выручил тринадцать тысяч фунтов. Продажная цена викторианского особняка в Клапаме составила ровно эту сумму. Военный трофей, сказал бы я, если бы кто-нибудь спросил, откуда у меня эта штучка. Никто, впрочем, не спрашивал.

IV Леди Макс

1

Чтобы стать лондонцем, мало просто жить в Лондоне. Даже через семь лет после приезда я по-прежнему чувствовал себя там чужаком. А мне хотелось описать этот город изнутри, слиться с уличной толпой. И лишь открыв для себя магазинчик «У Гастона», я почувствовал, что близок к цели и становлюсь наконец настоящим лондонцем.

Заходили туда главным образом свободные художники. Меня привел поэт Иэн Маспрат (автор «Догфладских хроник»). Это была небольшая букинистическая лавка в переулке близ Чансери-лейн. В витрине красовалась картонка, на которой китайскими иероглифами и по-английски было написано: «Стоянка рикш запрещена» — невразумительная шутка. И никакой вывески, лишь груды книг.

Гастон с большой разборчивостью брал книги: только новые, без каких-либо помет или штампов, а также те, что пользовались спросом у библиотек. Основными его поставщиками были лондонские литературные критики; задержавшись у простого деревянного прилавка, на котором горой лежали книги, посетитель мог сподобиться увидеть знаменитостей, свирепых критиков, литературных поденщиков, отбивающих друг у друга хлеб. Они входили туда, как входят заядлые игроки в лавку ростовщика, за беспечной миной на лице, пряча смущение. Все они занимались тем, что сами же в душе слегка презирали, — продавали отрецензированные книги за полцены, зато наличными.

По пятницам там царило особое оживление: для воскресных газет и еженедельников это последний срок сдачи в набор. После обеда, отпечатав свои рецензии, я отправлялся из Клапама на Флит-стрит и продавал Гастону уже ненужные мне книги. Потом относил рецензии в расположенную неподалеку редакцию «Нью стейтсмен». Обычно я писал обзоры трех-четырех книг, порой и шести, под общим названием «Проза недели»; иногда рецензировал по четыре книги путевых заметок. Рецензенту детективных романов требовалось вдвое меньше места на обзор куда большего количества произведений. Редакция «Стейтсмен» располагалась рядом с Линкольнз-инн[27] (его напыщенные члены выглядят весьма глупо в своих пышных париках и черных мантиях). И вот рецензия сдана, в кармане у меня лежат живые деньги, вскоре по почте должен прийти чек, а впереди — два выходных дня. По субботам я закупал продукты, а в воскресенье мы с Алисон и мальчиками выезжали на пикник. В эти два дня я не писал ни словечка. Зато в понедельник снова садился за свой роман, а вечером читал книги, присланные на рецензию. В пятницу писал обзор, и опять наступала пора отправляться к Гастону.

Я любил сдавать книги, мне было приятно, что стопки сигнальных экземпляров превращаются в конструктор «Лего», в банку джема, в книжку «Хоббит» и четыре унции отличного трубочного табака фирмы «Плейерс». Такой заведенный и нерушимый порядок меня очень устраивал. Однообразие лондонской жизни было необходимо для создания длинного романа.

— И как продвигается твоя книга? — спрашивала меня по выходным Алисон, заметив мой задумчивый вид.

— Прекрасно, — неизменно отвечал я.

Да так оно и было, но мне-то хотелось большего — побольше денег, побольше места на странице в «Стейтсмен», вместо недельного обзора хотелось написать настоящую критическую статью, рецензию на одну книгу вместо четырех, увидеть свое имя на обложке журнала. Но я не жаловался. Заведенный порядок действовал успокаивающе. Всегда уютный и предсказуемый, Лондон глухой зимой нравился мне особенно — аспидно-черный в январский мрак и стужу. До весны, казалось, еще очень далеко. Лондонцы настолько ненавидят январь и февраль, что даже недовольно бурчат об этом в автобусах совершенно незнакомым спутникам.