Два героя - Э. Гранстрем

Виллафана пытливо взглянул на Авилу, который глубоко задумался. Казалось, он хотел воскресить и оживить в своей памяти старые воспоминания.

– Кажется, у замка были две маленькие башни? – спросил он.

– Точно так, – ответил Виллафана.

– Вот все, что я могу припомнить. Продолжай!

– Я кончил, полковник. Честь имею приветствовать в лице вашем наследника, которого ждут в Аранде.

– Поздравляю тебя, Авила, – сказал Альварадо. – Такое известие хоть кого порадует в такое печальное время. Теперь ты можешь оседлать коня и отправиться вместе с этим вестником в Аранду.

Авила громко рассмеялся.

– Ты прав, друг мой! – воскликнул он. – Ничего лучшего нельзя и придумать! Неужели мы для этого совершили поход в Теночтитлон, сражались и страдали, чтобы теперь сидеть сложа руки в старом замке и ждать известий из Нового Света! О, нет! Сначала мы должны загладить здесь, в Теночтитлоне, свою ошибку! Да, земляк, – обратился он к Виллафане, – у меня тут большой долг; хватит ли этого наследства для уплаты его?

– Замок оценен в пять тысяч червонцев, – возразил Виллафана, – земли и виноградники в десять тысяч, а мельницы еще дороже.

– О, да ты говоришь об очень крупных суммах, – возразил Авила. – Навряд ли на каждого из нас достанется столько же, когда мы овладеем Теночтитлоном. И все-таки тот замок, земли, виноградники и мельницы не помогут мне. Я не могу уплатить ими своего долга. Видишь ли, до сегодняшнего дня мне и другу моему Альварадо не везло, и мы вынуждены были обратиться за помощью к Кортесу, он тотчас явился к нам, и потому я не могу покинуть Новый Свет раньше, пока не уплачу своего долга, и пока сам полководец не скажет мне, что я расквитался с ним. Но как тебя зовут?

– Виллафана.

– Ну, Виллафана, – продолжал Авила, – здесь, в Теночтитлоне, я могу тебя благодарить только на словах за хорошую весть. Теперь ты также служишь под знаменами Кортеса; главная обязанность наша – строго исполнять приказания полководца и мужественно сражаться в предстоящих боях. Мы должны презирать смерть, чтобы быть достойными жить. Будь храбрым солдатом, а когда наступит время для нашей победоносной армии вернуться на родину, тогда и для тебя, старого служаки, найдется местечко кастеляна в замке Аранда. Я буду иметь тебя в виду и наведу у Сандоваля справки о твоем поведении. Можешь идти!

Виллафана вышел. Он был поражен этим приемом, но вскоре это чувство перешло в негодование, а затем в бешенство. Так вот награда за далекий морской путь и за все перенесенные опасности и лишения! Кастелян замка Аранда! Этот Алонзо Авила жаднее даже Мартина Авилы в Аранде!

Виллафана надеялся, что полковник окажет ему хотя бы покровительство, а он обещал только справиться о его поведении и обращался с ним, как с простым солдатом. «Нет, нет, господин Алонзо Авила, – пробормотал он злобно сквозь зубы, – я не такой награды ожидал от тебя. Ты меня оскорбил, и я клянусь отомстить тебе!»

Но испанцам в замке Ахаякатль не было времени заниматься личными делами. Положение их было отчаянное, и они должны были позаботиться о своей безопасности.

Кроме испанцев в этом обширном здании, состоявшем из целого ряда домов, находилось несколько тысяч союзных тласкаланцев. Все дворы были переполнены воинами.

Кортес начал с того, что отвел отрядам точно определенные места.

Виллафане и Рамузио пришлось расстаться. Виллафана должен был последовать за отрядом Сандоваля к стенам, расположенным против теокалли.

– Меня приносят в жертву, – сказал он тихо Рамузио, заскрежетав зубами. – Мне придется стоять против самого жертвенника. Да будет проклят день, когда я приехал сюда.

Рамузио был отряжен в число телохранителей Монтезумы. Эта служба была также не из легких, потому что приходилось неусыпно следить за Монтезумой, пленными принцами и их краснокожими придворными. Телохранители отвечали своей головой за побег каждого пленника.

Царившее в городе мертвое спокойствие при вступлении войска Кортеса походило на затишье перед бурей. И действительно, немного спустя послышались какие-то неясные, глухие звуки, напоминавшие шум далекого водопада. Постепенно шум все усиливался, и скоро испанцы увидели с бруствера, окружавшего замок Ахаякатль, как все улицы и проходы запружены были несметным числом краснокожих воинов, беспорядочным потоком стремившихся к крепости. Вместе с тем, земляные ступени и плоские крыши соседних зданий, точно по волшебству, тоже внезапно покрылись воинами, потрясавшими своими грозными метательными копьями.

Теночтитлон восстал как один человек, угрожая гибелью испанцам и их союзникам-индейцам.

Началась ожесточенная кровопролитная борьба, продолжавшаяся в течение нескольких дней. Кортес и его полководцы – Альварадо, Сандоваль, Олид, Артас и Авила – старались превзойти друг друга в храбрости и отваге, но ярость неприятеля не уменьшалась. Несмотря на то, что грозные смертоносные орудия испанцев – пушки и ружья – косили плотные ряды неприятеля, и что их немало гибло под ударами острого толедского клинка и под натиском грозных всадников, на следующий день такие же несметные толпы индейцев снова подступали к крепости.

На почетном карауле

Война портит людей! Вот на что рассчитывал Виллафана, когда вздумал сделать Рамузио орудием своих гнусных целей. Но война ожесточает не всех, – в храбром она пробуждает добродетели и вызывает к жизни добрые начала.

Молодой Рамузио находился в разладе со светом и покинул отечество потому, что с ним поступили несправедливо, его несчастье казалось ему великим. Но теперь, находясь в числе стражи Монтезумы, ему суждено было познакомиться с более великим горем.

За стенами дворца происходила ожесточенная битва, дикие крики сражающихся проникали в покои пленного владыки и его придворных; по временам раздавался оглушительный грохот орудий, потрясавший стены дворца. Рамузио стоял у дверей в покои Монтезумы и, согласно предписанию, не спускал глаз с пленного монарха, прислушивавшегося к словам Марины, подруги Кортеса. Она и теперь исполняла лишь роль переводчицы. Но сегодня речь ее дышала миром. Марина была христианка и знакомила теперь несчастного государя ацтеков с христианской верой и любовью к ближнему; она переводила ему то, что говорил ей францисканец, патер Ольмедо.

Но вот Монтезума гордо поднял голову, отрицательно махнул рукой, и донна Марина с грустью обратилась к патеру Ольмедо.

– Преподобный отец, – сказала она по-испански своим благозвучным голосом, – час выбран неудачно. Мысли его витают там, среди пыла сражения.

– Помолимся за него, – сказал монах, опускаясь на колени вместе с Мариной.

Рамузио последовал их примеру. Сердце его дрогнуло от боли. Он почувствовал сострадание к несчастному Монтезуме. Там, за стенами дворца, кипел кровопролитный бой; его подданные жизнью своей защищают своих богов, свои алтари, а он, властелин их, должен здесь отрекаться от своей веры, из-за которой кровь его народа льется потоками!

Патер Ольмедо поднялся и направился к выходу, а Марина осталась у Монтезумы. Взгляд монаха остановился на молившемся солдате.

– Ты молился с нами о спасении его души? – спросил монах.

– Да, преподобный отец, – ответил Рамузио, – да ниспошлет ему Господь силы вынести это тяжелое испытание.

Патер Ольмедо с изумлением взглянул на Рамузио; такие кроткие речи редко раздавались среди разнузданных воинов Кортеса. Монах опустился на ступени лестницы, подпер голову рукой и пытливо посмотрел на молодого солдата.

– Что тебя привело в Новый Свет? – спросил он внезапно.

Рамузио молчал.

– Золото или слава?

– Нет, – ответил Рамузио, опуская глаза перед, пытливым взглядом патера, проникавшим, казалось, в его душу.

– Или какой-нибудь легкомысленный поступок заставил тебя покинуть родину?

– Преподобный отец, – ответил Рамузио, поднимая голову. – Мой брат отвратил от меня сердце моего отца.

– А ты почувствовал себя безвинно оскорбленным и возненавидя весь свет решился заглушить свою обиду в вихре приключений?

– Вы верно отгадали мои чувства, преподобный отец.

– Удалось ли тебе это? Понравилось ли тебе военное ремесло, удовлетворяет ли тебя беспокойная жизнь военного лагеря, манит ли тебя слава?

Рамузио молчал.

– Ты чужой среди своих товарищей по оружию?

– Да, преподобный отец!

– Я знал это, – продолжал Ольмедо. – Сын мой, ты выбрал плохое лекарство для исцеления души. Ты забыл, что мы должны любить своих врагов и платить им добром на зло. Твоя душа и здесь не нашла покоя, ты и здесь чувствуешь себя оскорбленным. Не так ли?

Рамузио наклонил голову.

– Сын мой, – продолжал Ольмедо, – ты выбрал ложный путь. Твоя душа жаждет истинного счастья, а оно заключается лишь в добрых делах, в христианской любви.

– Вы правы, – возразил Рамузио, – но для меня возврата нет. Я связал свою судьбу со знаменем Кортеса, и с этой поры наш лозунг: война или гибель.