Последний кит. В северных водах - Ян Мак-Гвайр

– А вы не любите юнг?

– Не особенно.

– Вы женаты, Мак-Кендрик? У вас есть жена, которая ждет вас дома?

– Нет, сэр, не женат, и дома меня никто не ждет.

– Но возлюбленная-то у вас имеется, полагаю?

Мак-Кендрик отрицательно качает головой.

– Быть может, все дело в том, что и женщин вы не очень-то любите, а?

– Нет, дело не в этом, сэр, – отвечает Мак-Кендрик. – Просто я еще не нашел женщину, которая мне подошла бы.

При этих его словах Кэвендиш презрительно фыркает. Браунли оборачивается к нему, испепеляет гневным взглядом, после чего продолжает допрос.

– Я слыхал, вы предпочитаете общество мужчин. Так мне говорили. Это правда?

Выражение лица Мак-Кендрика не меняется. Такое впечатление, что обвинение в противоестественном поведении не напугало и особенно не взволновало его.

– Это неправда, сэр, – отвечает он. – В жилах у меня течет такая же красная кровь, как и у любого другого мужчины.

– Прежде чем убить, Джозефа Ханну изнасиловали. Полагаю, это вам уже известно.

– Да, так говорят в носовом кубрике, сэр.

– Это вы убили его, Мак-Кендрик?

Мак-Кендрик озадаченно хмурится, словно вопрос этот представляется ему нелепым и бессмысленным.

– Это сделали вы?

– Нет, не я, – безмятежно отзывается плотник. – Я – не тот, кого вы ищете.

– Он – гребаный лжец. Складно умеет врать, сэр, – вмешивается в разговор Кэвендиш. – Но у меня найдется дюжина свидетелей, готовых подтвердить, как он любезничал с молоденькими парнишками.

Браунли в упор смотрит на плотника, который впервые с начала разговора чувствует себя не в своей тарелке.

– Вам не поздоровится, Мак-Кендрик, если окажется, что вы лжете, – изрекает он. – Предупреждаю вас. Пощады не ждите.

Мак-Кендрик коротко кивает и долго рассматривает потолок, прежде чем ответить. Его серые глаза перебегают с места на место, а на тонких губах играет слабая улыбка.

– Я никогда не любезничал с мальчиками, – говорит он. – Они не в моем вкусе.

Кэвендиш вновь презрительно фыркает.

– Неужели ты хочешь уверить нас в том, что тщательно подходишь к выбору задницы, которую обкладываешь осадой? Судя по тому, что я слыхал, после пинты-другой виски ты готов трахнуть собственного дедушку.

– Осада здесь ни при чем, – невозмутимо отвечает Мак-Кендрик.

– Я вижу, у вас нет ни стыда, ни совести, мать вашу, – заявляет Браунли, тыча пальцем в лицо Мак-Кендрику. – Виновны вы в убийстве или нет, но я прикажу вас высечь.

– Я никого не убивал.

– Мы уже выяснили, что вы лжете, – продолжает Браунли. – Мы со всей очевидностью убедились в этом. И, если вы солгали в одном, то почему бы вам не солгать и еще в чем-нибудь?

– Я никого не убивал, клянусь вам, – повторяет Мак-Кендрик.

– Если вы позволите мне осмотреть его, мистер Браунли, – предлагает Самнер, – то, быть может, я смогу обнаружить какие-либо симптомы.

На лице Браунли отображается насмешливое любопытство.

– И что же это за симптомы такие? – вопрошает он.

– Если помните, у мальчика в промежности присутствовали многочисленные изъязвления. Если они имели венерическую природу, что вполне вероятно, то они могут наличествовать и у преступника. Кроме того, на его пенисе могут обнаружиться следы раздражения или потертости. В конце концов, задний проход у ребенка очень узкий.

– Будь я проклят, – вырывается у Кэвендиша.

– Очень хорошо, – соглашается Браунли. – Мак-Кендрик, раздевайтесь.

Но корабельный плотник даже не делает попытки пошевелиться.

– Снимайте одежду, – повторяет Браунли, – или мы разденем вас сами.

Медленно и неохотно Мак-Кендрик начинает раздеваться. Руки и ноги у него худощавые, но сильные; между темно-красных сосков виднеется курчавая поросль каштановых волос. Самнер, начиная осмотр, мысленно отмечает, что для такого хрупкого и невзрачного мужчины он обладает внушительным набором гениталий. Яички у него тяжелые, темные и отвислые; член, хотя и не отличается чрезмерной длиной, выглядит толстым, как собачья морда, а кончик его широкий и блестит, как новенькая монета.

– Видимых шанкров[57] нет, – сообщает Самнер. – И никаких следов изъязвлений или потертостей.

– Кто его знает, может, он воспользовался свиным салом, чтобы облегчить себе вход, – замечает Кэвендиш. – Кстати, вы осматривали задницу Ханны на предмет наличия следов смазки?

– Осматривал и не обнаружил никаких остатков, достойных упоминания.

Кэвендиш улыбается.

– Я смотрю, от вашего внимания мало что может ускользнуть, мистер Самнер, – говорит он. – Клянусь Богом.

– На руках и шее отсутствуют свежие царапины или порезы, которые могли бы свидетельствовать о борьбе, – заключает Самнер. – Можете одеться, мистер Мак-Кендрик.

Мак-Кендрик повинуется. Браунли молча наблюдает за тем, как одевается судовой плотник, после чего велит ему подождать в кубрике, пока его не позовут.

– Вот он, ваш убийца, еще тепленький, – говорит Кэвендиш. – Ободран у него член или нет, но он виновен, точно вам говорю.

– Очень может быть, но у нас нет убедительных доказательств, – возражает Самнер.

– Он сам признался в том, что он – содомит. Какие еще доказательства вам нужны?

– Чистосердечное признание, – отвечает Браунли. – Но, если он не признается, я все равно намерен заточить его в кандалы, и тогда пусть с ним разбирается магистрат[58], когда мы вернемся домой.

– А что, если он невиновен? – говорит Самнер. – Или вы согласны позволить настоящему убийце свободно разгуливать по кораблю?

– Если это не Мак-Кендрик, то кто же еще это может быть, чтоб мне пусто было? – спрашивает Кэвендиш. – Сколько еще содомитов, по-вашему, мы набрали в этот чертов экипаж?

– Пожалуй, я бы поверил в его вину, если бы нашелся свидетель, который видел их вдвоем, – отвечает Самнер.

– Распорядитесь заковать Мак-Кендрика в кандалы, Кэвендиш, – отдает приказание Браунли. – А потом сообщите остальным членам экипажа, что мы хотим побеседовать с тем, кто видел, как он разговаривал с Ханной или уделял мальчишке особые знаки внимания. Скорее всего, Самнер прав. Если он виновен, свидетель обязательно найдется.

Глава 12

Дракс прислушивается к разговорам в кают-компании. Моряки снова и снова вспоминают о мальчишке, хотя он уже умер и его нет с ними. Сегодня после полудня его завернули в парусину и сбросили в море с кормы корабля; он смотрел, как волны поглотили тело. Отныне мальчишка превратился в ничто. Он даже не олицетворяет собой никакого образа или мысли, но они тем не менее все еще говорят о нем. Причем конца и краю этому не видно. Вот только какой в этом смысл? Дракс жует вареную говядину, запивая ее чаем из большой кружки. Говядина кисло-соленая, а вот чай сладкий. Чуть пониже локтя у него красуется след от укуса в полдюйма глубиной. Он чувствует, как рана болит и чешется. Дракс понимает, что было бы быстрее и легче перерезать мальчишке горло ножом, но клинка под рукой не оказалось. Да и вообще, он как-то не привык планировать такие вещи. Он всего лишь реагирует и действует, и каждое действие остается самостоятельным и самодостаточным: трахание, убийство, испражнение, еда. Они могут следовать друг за другом в любом порядке. Ни одно не обладает приоритетом над другим. Дракс подносит тарелку к лицу, наклоняя ее, словно зеркало, в которое он собирается посмотреться, и слизывает подливу.