Люди книги - Джеральдина Брукс

— Она очень старая, — заметил он.

— Вы правы. Ей более ста лет. Как и я, она пережила мир, которого более не существует. Откройте ее.

Арийе расстегнул застежки, восхищаясь талантом серебряных дел мастера. Каждая застежка в закрытом положении была выполнена в виде пары крыльев. Застежки до сих пор плавно раскрывались и обнаруживали спрятанную в крыльях розу. Арийе сразу увидел, что книга — Аггада, но такой рукописи он до сих пор не встречал. Золотой лист, яркие краски… Он уставился на иллюстрации, с волнением переворачивая страницы. Он был восхищен, и в то же время встревожен: странно, что еврейские истории оформлены наподобие христианских книг.

— Кто создал эту книгу? Эти миниатюры?

Рейна де Серена пожала плечами.

— Как бы я сама хотела это знать. Книга досталась мне от старого слуги моей матери. Он был добрым человеком, уже очень старым в то время, когда я с ним общалась. Мне, тогда ребенку, он рассказывал разные истории. Ужасные истории: в них были злые солдаты и пираты, штормы на море и чума на земле. Но мне нравились эти рассказы, как это бывает с детьми, не знающими еще ничего о мире и не умеющими отличить правду от вымысла. Сейчас стыдно вспоминать, как я приставала к нему, требовала, чтобы он рассказывал еще, потому что, как я сейчас понимаю, он правдиво пересказывал мне историю своей жизни. Он говорил, что родился в тот месяц, когда их изгнали из Испании, его мать вскоре погибла во время кораблекрушения. Она хотела найти безопасную гавань, чтобы растить сына. Каким-то образом он попал под защиту моей семьи, и не только он, с годами семья помогла многим сиротам. В юности он работал на моего деда — не в банке, а в секретном услужении: помогал евреям бежать из Португалии. Во всяком случае, эта книга его. Она — его самая старая и ценная собственность. Перед смертью старый слуга оставил ее моей матери, а когда и она умерла, книга перешла мне. Я дорожила ею, потому что она прекрасна и потому что она напоминает о старом друге и о страданиях многих людей, таких как он. Рабби, мне нужно, чтобы цензор просмотрел и разрешил эту книгу. Сама я этого сделать не могу. Я должна знать, что он ее допустит, прежде чем я официально ее принесу. И, конечно же, никто не должен знать, что она моя. Католичкам Аггада ни к чему.

— Донна де Серена, позвольте мне изучить ее. Я очень хорошо знаю, какие слова не дозволены «Индексом». Прежде всего удостоверюсь в том, что в ней действительно нет ничего оскорбительного для церкви. Затем принесу ее падре Висторини, будучи уверенным в благоприятном исходе.

— Вы уверены? Я не перенесу, если эта книга, столько испытавшая на своем веку, попадет в костер.

— Поэтому я и прошу вас, моя госпожа. Только не пойму: если вы и так держите книгу в секрете, зачем вам ее освидетельствование? Вам ли бояться, что ваши личные вещи станут досматривать? Никто в Венеции не посмеет…

— Рабби, я собираюсь оставить Венецию…

— Синьора!

— Кто знает, какой проверке подвергнутся мои вещи? Мне нужно все предусмотреть.

— Но это печальная новость! Мне будет вас недоставать. Всем венецианским евреям будет недоставать вас, даже если они не знают имя их щедрой покровительницы. Вы просто не представляете, как много незаслуженных благословений получаю я от моих людей, и все из-за помощи, которую передаю им от вас.

Она подняла руку, прерывая его похвалы.

— Мне здесь было хорошо. Но с годами я узнала кое-что о самой себе. Не могу более жить во лжи.

— Значит, не хотите больше притворяться, что перешли в другую веру? Знаете, это риск. Как бы ни слаба была инквизиция, она все еще…

— Рабби, не беспокойтесь. Я позаботилась о собственной безопасности.

— Но куда вы поедете? Где то счастливое место? Где можно жить привольно, не скрывая, что ты еврей?

— Не так уж и далеко. На другом берегу моря, что отделяет нас от земель, находящихся под защитой Блистательной Порты. Оттоманские султаны давно отличали евреев за наши способности и богатство. Когда я была моложе, то не думала ехать туда, однако с тех пор многое изменилось. Община выросла. В нескольких местах появились наши врачи, еврейские поэты. Меня пригласил султан и даже послал к дожу гонца с просьбой устроить мое безопасное отбытие. Риск, конечно же, есть. Многие обрадуются, узнав, что их давние подозрения оправдались: я притворялась христианкой, чтобы жить спокойно. Но если останусь, должна буду жить в одиночестве. Я не могу выйти замуж за христианина и держать от него в секрете свою еврейскую душу. Возможно, я еще успею найти себе мужа, родить ребенка. Возможно, вы приедете и благословите его рождение. Говорят, город Рагуза очень красив. Разумеется, не такой красивый, как Венеция, но там, по крайней мере, можно вести честную жизнь. Я верну себе свое имя. Ну, а теперь все. Помолитесь вместе со мной, я хочу услышать звуки родной речи.

Арийе сошел с гондолы в узком канале, в стороне от толпы и вездесущих глаз Риальто. Его карманы оттягивали кошельки донны де Серены, маленькую книжку он спрятал на поясе. Раввин шел домой, опустив голову, глядя на камни. Прошел мимо мастерской, даже не взглянув, какие маски выставил на витрине ремесленник. Но на углу остановился. Задержало его золото, лежавшее в карманах.

Обычно Иуда принимал природу своей одержимости за происки сатаны. Но иногда разум и образование позволяли ему судить иначе. Разве племена Израиля не переуступили свои земли, вытянув жребий? Разве не выбрали себе царя таким же способом? Как могло что-то произойти от сатаны, если все санкционировала Тора? Возможно, не Тора научила его обмануть донну де Серена. Быть может, рука Господа дала ему эти кошельки, и божественное провидение требовало рискнуть. Тогда он добудет для своего народа еще большие богатства. Он отдаст его нуждающимся и приведет Гетто к благосостоянию. Несмотря на то что сердце колотилось в груди, Иуда почувствовал удовольствие от этой мысли. Он развернулся и направился к мастерской.

Висторини поднялся из-за стола, поискал полотенце — вытереть лоб. Он трудился над списком подлежащих уничтожению еретических книг. Утро еще не окончилось, и год на исходе, так почему же так жарко? Кислый запах пота напомнил ему, что он давно не мылся. От спора с евреем заболела голова, и сейчас эта боль усилилась. Проснулся гнев. Его обидели, раввин слишком возомнил о себе, решил, что все можно списать на дружбу. Но очевидно было и то, что его победили в споре.

В животе заурчало: нужно в уборную. В коридор вышел неуверенной походкой больного старика. Здесь, по крайней мере, прохладнее. Обычно заплесневелые стены производили на него гнетущее впечатление, но в этот день он был рад выбраться из духоты кабинета. Завернув за угол, почти столкнулся с мальчиком-слугой. Тот нес ему поднос с завтраком. Висторини снял с подноса салфетку, утер ею лицо и отдал потную тряпку мальчику. Тот осторожно и брезгливо взял ее. Черт с ним, подумал священник. Пусть провалятся все юнцы с их осуждающими взглядами. Мало дерзкого Паоло у алтаря, образованного ребенка из хорошей семьи, так еще и прислуга смеет воротить от него нос.

Висторини выпустил содержимое желудка в дурно пахнувшую канализацию, но боль в животе ничуть не унялась. Возможно, язва дает о себе знать. Нехотя пошел к трапезному столу: нет ли вина. Водянистая похлебка повара и хлеб его не соблазнили. Увидел поставленный для него бокал — единственный, да и то налитый до половины. Когда спросил еще, мальчик ответил, что буфетчик уже запер шкаф. Ему показалось, что он заметил на лице мальчишки тень промелькнувшей улыбки.

Настроение ухудшилось, Висторини снова взялся за рутинную работу. Окуная перо в густые черные чернила, листал страницы. Вчитывался в любые замечания евреев по отношению к христианам: дескать, необрезанные, ненавидят евреев, соблюдают странные обряды. Напал на такие слова, как царство порока, Эдом и Рим. Их вполне можно было считать намеком на христиан. Он вычеркивал также любое упоминание об иудаизме как о единственной настоящей вере, и все ссылки на приход мессии, и использование слов «набожный» или «святой» по отношению к евреям.

В дни, когда Висторини чувствовал себя получше, он обращался с книгами не так сурово, ограничивался удалением ошибок из сомнительного абзаца, не вычеркивал его целиком.

Но сейчас в голове у него стучало, а во рту был мерзкий вкус. Он вычеркивал слова с остервенением. Иногда нажимал на перо так сильно, что рвалась бумага. Боялся, что в любой момент его вытошнит. Решил, что в книге слишком много ошибок. Мстительно откинул в сторону — пусть лучше сгорит. Так и надо этому Иуде Арийе, высокомерному ослу. Почему бы не сжечь их все, да и дело с концом? Тогда он сможет пойти домой, по крайней мере слуга принесет ему выпить. Он смахнул со стола с полдюжины непрочитанных книг, отправив их на сожжение.

Иуда Арийе медленно сел в темноте, стараясь не разбудить жену. Лунный свет падал на изгиб ее щеки. Волосы, днем скромно прикрытые, разметались по подушке. Он едва удержался, чтобы не погладить черные и серебряные пряди. Когда они только что поженились, он любил погружать в них руки. Его возбуждало прикосновение этих волос к его обнаженной груди, когда, совсем юные и неопытные, они предавались бурной страсти.