Рондо смерти - Владимир Дугин

Мгера похоронили без меня. Клава рассказывала, что была выполнена обычная церемония, возложены венки, произнесены прочувствованные речи. "Нелепый случай вырвал из наших рядов…" В моей душе осталась пустота, но это было еще полбеды. Остался пустым и южный участок, где незримо и неслышно зрели "зубы дракона", посеянные Организацией, где притаились тридцать броневиков, готовых в любой момент зарокотать двигателями, двинуться на север…

Второй неприятной новостью — беда никогда не приходит одна — стало известие о том, что Игорь Струпинский, мой преемник в деле о «Суассоне», уволился и организовал частное сыскное агентство. Существовала вероятность того, что он займется поисками бриллианта самостоятельно, в таком случае, на него немедленно выйдут люди Организации, и тогда в их руки рано или поздно попадет подлинный текст памятной записки Виктора Богдановича. Чем это грозило мне, я понимал достаточно хорошо.

Так что последние дни моего отпуска были омрачены, и никакие усилия Вероники поднять мне настроение не помогали. Мы вернулись в Город почти в состоянии ссоры. Слякоть и дождь, которыми меня встретили родные места, мне даже как-то понравились, как щепотка соли после приторно-сладкого блюда. А может быть я переусердствовал в любовных утехах и, не признаваясь себе самому, рад был немного от них отдохнуть.

Поэтому, когда в один ненастный вечер раздался звонок в дверь и на пороге появилась тощая фигура в просторном плаще, я очень обрадовался.

— Привет, Гриша! Каким ветром?

— Вот, бросили на укрепление колхозов, — как всегда понес он чепуху. — Говорят, уборка сахарной свеклы под угрозой, а Москва любит пить чай внакладку. Угостишь чашечкой? Как это: "Да не минует меня чаша сия…"

По заведенному обычаю мы отправились на кухню. Между прочим, имея обыкновение есть самим на кухне и принимать там не слишком важных гостей, мы тем самым как бы ставим себя в положение "людей второго сорта": прислуги, лакеев, горничных. Когда-то на кухне угощали прачку, дворника или городового, пришедших поздравить господ с праздником. Насколько же выше развито чувство собственного достоинства у мелкого чиновника-англичанина, который даже в колониях, даже обедая в полном одиночестве, не позволяет себе садиться за стол, не переодевшись! В такой традиции есть глубокий смысл, это не просто причуда или снобизм, а средство всегда поддерживать себя в форме, не давать распуститься, расхлебаться, к чему мы, увы, так склонны испокон веков. Можно возразить: так удобнее, ведь мы и впрямь каждый "прислуга за все", у нас нет лакеев, как нет посудомоек и горничных. Но ни в Америке, ни в Европе, где в домах среднего класса все, как и у нас, ложится на плечи членов семьи, никого, даже близких друзей, заглянувших на огонек, на кухне не принимают. Впрочем, там и «случайных» визитов без предупреждения тоже почти не бывает, сказывается воспитание и всеобщая телефонизация. И там гостей не кормят, как будто они приехали из голодающего Сомали, а скромно угощают коктейлями.

Мы проговорили с Гришей до часу ночи, он остался у меня ночевать, а утром пошел представиться начальству. Я же в тот день не работал, точнее, работал дома, как это называется официально, по сути же это был узаконенный прогул. В нашей работе дела не идут ритмично, нагрузка не распределяется равномерно во времени, как в научно-исследовательском институте или на предприятии. Напротив, периоды лихорадочной деятельности сменяются днями и неделями застоя, когда события отсутствуют, когда исподволь накапливается напряжение, разряжающееся затем взрывом. Важно не потерять форму, не дать себя усыпить кажущемуся мирным затишью и встретить шторм в полной готовности — физической и духовной. Но ни в деле о «Суассоне», ни в работе по противодействию зловещим планам Организации пока ничего срочного не намечалось, и я мог позволить себе расслабиться на денек.

Позавтракав, я привел в порядок бумаги в ящиках письменного стола, вычистил и смазал ПСМ, а потом взял припасенный уже давно детектив Чейза и завалился с ногами на диван. Не хватало только жареных семечек и сифона газированной воды с малиновым сиропом, чтобы почувствовать себя царем на отдыхе. А вечером я получил посылку.

Позвонили в дверь, и, когда я открыл, незнакомый молодой человек вежливо вручил мне увесистый продолговатый ящичек, завернутый в упаковочную бумагу и перевязанный крест-накрест бечевкой.

— Просили вам передать.

Прежде, чем я успел спросить что-нибудь, он уже сбегал вниз по ступенькам лестницы, пренебрегая из-за избытка юных сил или еще по какой-то причине лифтом. Кричать ему вслед, требуя объяснений, или мчаться вдогонку было неудобно в моем возрасте, к тому же я был в халате. Я с опаской взглянул на оставшийся в моих руках предмет. Но не торчать же здесь, на площадке.

Пройдя в комнату, я положил ящичек на стол, осторожно развязал бечевку и снял бумагу.

Внутри оказалась обтянутая пупырчатой темной кожей коробка, напоминающая футляр какого-нибудь музыкального инструмента — флейты или гобоя. Да и размер был подходящий. Что бы это могло быть? Посылка, начиненная взрывчаткой? Но вряд ли стоило помещать взрывчатку в такой красивый футляр. Некоторое время я раздумывал, как поступить с ним. Выбросить, не открывая, куда-нибудь, скажем, в реку? Отнести в нашу лабораторию? Но по зрелому размышлению пришел к выводу, что ничего угрожающего в посылке быть не должно. Как говаривал один из героев популярного американского вестерна: "У меня сейчас нет врагов, во всяком случае, живых". Никто не был заинтересован в моей немедленной смерти. Кроме того, меня просто разбирало какое-то детское любопытство. Я медленно протянул руку, и нажав латунную кнопку защелки, поднял крышку ящичка.

На красном бархате, выстилавшем изнутри футляр, лежал тот самый «базалай», что так хорошо послужил мне в первую встречу с главарями Организации. Между ножнами и клинком была зажата записка. Я развернул ее и прочел, она содержала всего два слова: СПАСИБО. АНТОН.

На отшлифованной темно-коричневой, почти черной поверхности клинка проступали "гроздья винограда" — действительно чем-то напоминающий виноградные кисти узор булата высшего качества. Невольно я залюбовался изящной отделкой рукояти и ножен, сработанных, вероятно, уже в начале нашего века. По черни золотом шел тонкий растительный орнамент, спиральные заросли «мархарай» соединялись стеблями и побегами «тутты», составленными из характерных для кубачинских изделий элементов — «истамбуль-бикь» и «кацале-бикь». Вместо обычного узкого наборного пояса, кинжал висел на цепочке, сделанной из золотых монет царской чеканки, к каждой из которых были припаяны по два ушка — монеты скреплялись друг с другом при помощи маленьких золотых колечек, пропущенных через эти ушки.

Я машинально пересчитал звенья цепочки, их было ровно тридцать. Богатый подарок: тридцать десяток по 7,74 грамма золота высшей пробы в каждой… Меня вдруг будто змея ужалила — я понял намек: это были мои "тридцать сребреников" золотых, учитывая инфляцию! По одному за каждый броневик. А кинжал, очевидно, за Мгера. Моральная травма должна быть компенсирована, все честь по чести…

Театральные жесты никогда не были в моих привычках, но тут, один в пустой комнате, я поклялся на благородном булатном клинке, что отомщу за все, за Мартину, за Мгера, за то зло, которое каплю за каплей они вливают в души людей, стремясь к единственной цели — утвердить над миром свою власть, свою волю, свой воровской закон.

Встречаться с Гришей часто и у меня на квартире было опасно: могла повториться история с Мгером. Знакомство со мной заражало смертельной болезнью подозрения, которую Организация лечила хирургически — пулей или ножом, не желая рисковать, если я случайно проговорюсь или дам повод моим друзьям что-то заподозрить. Меня охраняли от дружеских связей, как персидскую княжну на выданье. И я оправдывал в их глазах такую заботу: тридцать броневиков, были получены без шума и крови, если не считать крови моего друга, правда, чужая кровь беспокоила их мало, — вот первые плоды нашего сотрудничества, а они рассчитывали и на дальнейшие услуги с моей стороны.

Но запретить мне регулярно посещать мое «учреждение» они не могли, да и не собирались. Ведь именно моя служба там придавала мне особую ценность в их глазах, что бы там не твердил о моих талантах Антон. Поэтому мы встречались с Ратмановым в моем кабинете, который местные органы выделили мне в своем сером доме на весь период пребывания в Городе.

Кабинет снабдили минимально необходимым оборудованием в виде телефона спецсвязи, письменного стола, двух кресел, персоналки, сейфа и дежурного портрета очередного руководителя, украсившего стену напротив входной двери, под ласково-проницательным взором которого мне, как и любому советскому служащему, надлежало постоянно находиться.