Палаццо Форли - Евдокия Ростопчина

Маркиз, вне себя от восторга, применял к себе ее песнь, и ответ, и призыв… Восхищенный, обезумевший, он повторил громким грудным тенором последние четыре стиха, подражая сколько мог выражению, приданному им вдохновенною певицею; но прежде того, совершенно потерявшись, приветствовал невидимку неистовыми рукоплесканиями…

Этот поступок везде мог бы показаться дерзким нарушением приличия, пренебрежением всех условий вежливости и благовоспитанности. Но в Италии, где страсть к искусству не шутка и не притворство, а факт, общая, главная пружина ощущений и действий, в Италии не только не странно, но даже принято подслушивать с улицы пение или игру на инструментах внутри домов и по окончании выражать благодарность и удовольствие громким хлопаньем и шумными криками браво, или брава, смотря по тому, к кому они относятся — к певцу или к певице. И нередко любители-артисты показываются у своего балкона и благодарят за сочувствие своих незнакомых слушателей.

Маркиз ожидал не без основания, что его рукоплескания будут удостоены ответным поклоном или, по крайней мере, мановением беленькой ручки через окно гондолы… Его надежда не сбылась — ничто не показалось и не пошевельнулось внутри гондолы, замершей вдруг с последним звуком очаровательной песни…

Лоренцо, обвороженный и еще более подстрекаемый неудачею своих расчетов, не переставал следовать за гондолою и проводил ее до поворота из Большого канала в рукав Джиудекки, текущий левее первого. Джиудекка, как свидетельствует ее название, была прежде кварталом жидов; теперь по ее набережным отстроилось много богатых купеческих домов, много палаццо, принадлежащих знатным семьям, которые ищут простора на новом месте, более удобном для новых построек, чем загроможденные берега старого Каналэ-Грандэ. К тому же воздух здесь чище и лучше и народонаселение не так тесно сбито. На углу, образуемом встречею широкого разлива Джиудекки с одним из проточных маленьких каналов, гондола незнакомой невидимки поворотила в сторону, и в то самое мгновение, как гондольер маркиза готовился за нею следовать, третья ладья протеснилась между ними и, задев за весло маркизова гондольера, остановила его на всем ходу. Маркиз, взбешенный препятствием, вскочил с места, чтоб помочь моряку расцепиться, и перестал следить взором за предметом своих упорных преследований; этой минуты было достаточно, чтоб разрушить все его преднамерения. Когда он успел отцепиться, при неумолчной перебранке двух гондольеров, и благополучно разъехался с докучным встречным, таинственная гондола уже скрылась за ближайшим перекрестком, у мостика, переброшенного через две канавки, недалеко от поворота.

Лоренцо дрожал от бешенства, но делать было нечего, надо было отказаться от дальнейшего плавания за певицею, и он возвратился домой еще в чаду своего восторга, мучимый более чем любопытством.

В следующие три дня маркиз с утра посещал все места Венеции, где можно встретить женщин, то есть церкви, лавки, площадь святого Марка, Каналэ-Грандэ. Но венецианки днем почти не выходят и не катаются в гондолах, следовательно, утро Лоренцо убивал почти безнадежно. Зато в сумерки он начинал надеяться, долгое время стоял с своей гондолой на том месте, где его обогнала очаровательница, потом тихо плыл вдоль Большого канала, доезжал до Джиудекки, до поворота к мосту, смотрел на все гондолы, прислушивался — и ничего не видал, ничего не слыхал: не было и следов исчезнувшей певицы. Позднее, при наступлении ночи, подающий знак к многолюдным гуляньям под ярко освещенными аркадами двух прокураций по обеим сторонам площади Сан-Марко, когда дамы начинают появляться и медленно пробираются в толпе, чтоб сесть около любой кофейни под аркадами и есть мороженое или гранаты (род шербета из фруктов), слушая военную музыку или уличных певцов, рассеянных на площади, маркиз, как угорелый, обегал галерею, исхаживал взад и вперед всю площадь, заглядывал в лица всех женщин, прислушивался к каждому голосу, звучному и молодому, шепчущему или говорящему близ него, и оставался при тщетных поисках, не встречая ничего похожего на воображаемую им героиню чуть начатого романа… Он измучился, измучил своего гондольера расспросами, но ничего не открывал!

На четвертый день был маскарад в зале делла-Фениче. Лоренцо явился туда недовольный и скучный, теряя уже всякую надежду и не принимая никакого участия во всеобщем шуме и веселье.

Он стоял, прислонясь к ложам нижнего яруса, когда к нему подошло щеголеватое домино.

— Не стыдно ли тебе скучать и зевать одному, когда ты мог бы проводить вечер гораздо приятнее? — пропищало оно общим голосом масок, протягивая ручку, баснословно крошечную. Маркиз приподнял голову и посмотрел довольно холодно.

— Если ты намерен безмолвствовать, как картезианский отшельник, я не стану терять с тобою времени. Прощай, маркиз, доброй ночи!.. Было зачем приезжать из Флоренции!.. — И маска с хохотом приготовилась или притворилась готовою удалиться.

— Ты меня знаешь? — спросил недоверчиво маркиз, оглядывая домино с ног до головы. Ножки были такие же миниатюрные, как ручки, и обуты в черные атласные башмаки, с такими прозрачными черными чулками, что белоснежная кожа просвечивала сквозь шелковую решетку. Голова и вся особа маски терялись в серебристых полах двойного капюшона.

— Не только знаю, но могу сказать: кого ты здесь ищешь и ждешь!..

— Вот одолжишь, пербакко! — крикнул Лоренцо, невольно улыбнувшись. — Я и сам того не знаю… я дорого бы дал, чтоб узнать! — прибавил он потом со вздохом.

— Дорого?.. в самом деле? Это тебя так интересует?.. Хорошо, мой сиятельнейший маркиз! Подари мне… час времени, и ты узнаешь.

— Маска, маска, ты слишком много обещаешь! Будешь ли ты в состоянии сдержать свое слово?.. Пойдем, я отдаю тебе вдвое больше, чем ты просила, я не отойду от тебя хоть во весь маскарад, если ты мне скажешь, кого я хотел бы здесь видеть!

— Весь маскарад?.. Нет, уж это слишком щедро!.. Стало быть, ты не надеешься найти ее и говорить с ней!..

— Послушай, домино, ты меня морочишь или смеешься надо мной! Признайся откровенно: ты ровно ничего обо мне не знаешь и подошла ко мне с пошлым вопросом, который в маскараде каждое домино, то есть каждая женщина, предлагает непременно каждому мужчине, не приписывая своим словам ни малейшего значения?

— Значение в них есть, если только я не ошиблась, и если твои мысли, твои грезы не лишены того, что я в них предполагала…

— Ты непонятна, как Сфинкс!.. Что же ты предполагала в моих мыслях?

— Много любопытства и немножко… симпатии… к той… Признайся мне, «mon beau ténébreux»[50], кого искал ты вчера глазами в глубине верхних трибун Сан-Марко, когда за вечерней так упорно всматривался во все женские глаза, что светились оттуда?..